ФЭНДОМ


Spice and Wolf (Ранобе, Том 13)

Название тома Side Colors III
Дата выпуска 10 ноября 2009 года
Автор Исуна Хасэкура
Автор перевода Ushwood
Персонажи на обложке Хоро
Выпуски


Spice and Wolf (Ранобе, Том 13) - тринадцатая часть серии лайт-новел "Волчица и пряности".

Код тома:

РазворотыПравить

Волчица и персики в медуПравить

Даже в небольших городах можно получать удовольствие от постоя – это зависит от того, что там продается.

Этот городок лежал поблизости от гор и леса, и рядом текла очаровательная речка. Благословленный плодородной почвой, город ломился от ее даров.

Зерно продавалось за хорошие деньги; высокая прибыль позволяла местным вести безбедную жизнь, благодаря чему, в свою очередь, было легче получать богатые урожаи.

Город являл собой прекрасный образец подобного праведного образа жизни, и зимой он буквально переполнялся товарами – а также торговцами, пришедшими сюда за покупками, путешественниками, запасающимися провизией, священниками и лицедеями, оттачивающими свое мастерство на многочисленных слушателях.

Рынки в центре подобных городков, как и их окрестности, всегда бурлят жизнью; там постоянно толпятся желающие покупать и продавать. Сапожники и портные. Менялы, сидящие возле своих повозок. Кузнецы, продающие путешественникам нужные в дороге кинжалы и мечи. Все они процветают.

Смотри хоть влево, хоть вправо – всюду люди, люди, люди.

В зависимости от направления ветра доносятся те или иные вкусные запахи – свежеиспеченного хлеба, жареной рыбы, – и трудно винить того, кого тянет на эти ароматы, особенно если он (или она) долгие дни провел в дороге, в холодном, сухом зимнем воздухе, питаясь лишь тронутым плесенью хлебом да плохим вином.

Должно быть, не желая умолять Лоуренса остановиться у каждого лотка, мимо которого они проезжали, Хоро сидела рядом с ним на козлах повозки, крепко вцепившись в его рукав.

– Зайчатина… сом… жареные орехи… колбаса… – она произносила названия всего съедобного, мимо чего они проезжали, точно ребенок, повторяющий вызубренные слова.

Дай ей волю пробовать всю еду, какую захочется, Хоро бы в три дня истратила целый золотой.

Улица была настолько многолюдна, что Лоуренс не мог себе позволить кинуть лишний взгляд в сторону, но из непрерывного бормотания Хоро он получал вполне четкое представление о том, какую еду здесь продавали. До моря было далековато, и потому фруктовое разнообразие было невелико, зато различное мясо имелось в изобилии; а когда Лоуренса особенно сильно потянули за рукав и он таки бросил взгляд в сторону, он увидел, что возле лавки, мимо которой они проезжали, на вертеле жарилась целая свинья. Ее медленно поворачивали, поливая маслом, – трудный и долгий процесс, зато результат должен был выйти отменный. Занимающийся этим мужчина – видимо, хозяин лавки – был обнажен по пояс и весь в поту, даром что стоял зимний холод.

Вокруг собрались дети, облизывающие пальцы, и путешественники; все предвкушали замечательную трапезу.

– …Хотелось бы мне съесть самой что-нибудь такое, разочек… всего разочек, – с тоской произнесла Хоро, заметившая взгляд Лоуренса и решившая, по-видимому, что сейчас подходящий момент, чтобы высказать свое пожелание.

Лоуренс выпрямился и, кашлянув, ответил:

– Если память меня не подводит, однажды я угостил тебя целым жареным поросенком.

Хоро тогда сожрала поросенка в одно горло; у нее все руки, рот и даже волосы были заляпаны жиром.

Вряд ли она забыла тот раз, подумал Лоуренс; однако Хоро лишь поерзала на козлах.

– Такое наполняет мой живот совсем ненадолго.

– …Может, и так, но целую жареную свинью тебе все равно не съесть.

Вполне возможно, эта свинья весила больше, чем Хоро. Лоуренс подумал, не скажет ли Хоро, что готова принять свое истинное обличье, только чтобы вместить в себя эту тушу. Это было бы серьезным перекосом в том, что важнее чего. Однако Хоро взглянула на Лоуренса с таким видом, будто он был величайшим глупцом в мире.

– Я не это имела в виду.

– А что тогда? – спросил Лоуренс. Он действительно не понимал, к чему клонит Хоро.

– Не видишь? Ты торговец, но не видишь желаний других? – Хоро смотрела с оттенком жалости, и это ранило его гордость куда сильнее, чем если бы она назвала его дурнем.

– П-погоди-ка.

Этого он так оставить не мог.

Свинья. Свинина. Поросенка ей было недостаточно. Судя по тому, как она сейчас говорила, дело было не в мясе.

– А.

– О? – Хоро вскинула голову, точно ей было любопытно, догадался Лоуренс или нет.

– Значит, тебе не хватило шкурки?

– …Что?..

– Верно, ее на поросенке меньше. Но хорошо прожаренная свиная шкурка… это роскошь, да. Она хрустит, и если на ней есть еще и мясо, то рот наполняется жиром, а если посолить, она становится еще лучше –

– Фуа!

Хоро смотрела на Лоуренса, разинув рот. Затем поспешно стерла капающую из него слюну и, надувшись, отвернулась.

Жестоко было так с ней говорить после стольких дней, когда она питалась лишь черствым хлебом, солеными кабачками да чесноком. Но, судя по тому, как Хоро кашлянула пару раз и принялась тереть рот, будто пытаясь избавиться от раздражения, Лоуренс не угадал.

Выражение лица под капюшоном тоже было крайне недовольным.

– Что, я неправильно сказал?

– Даже не близко. Хотя… – Хоро вытерла рот еще раз и опустила голову. – Звучало довольно вкусно…

– Однако ты не получишь шкурку, если не закажешь целую жареную свинью, и даже если мы будем ее есть вдвоем, слишком много мяса пропадет впустую. Я слышал об аристократах, которые из целой свиньи съедали только шкурку, а мясо выбрасывали, но…

– Хооо.

Хоро всегда была серьезна, когда разговор шел о еде.

Лоуренс невольно улыбнулся.

– Итак, – продолжил он. – Что же тогда ты имела в виду? Поросенка тебе было недостаточно, значит…

– Мм?

– Не шкурка, да? Тогда колбаса? Или вареная печень? Я ее не очень люблю, но многие любят.

У Лоуренса мелькнула мысль, уж не собирается ли Хоро сожрать печень прямо сырой и прямо здесь. Все-таки она волчица. Однако если они попросят продать им сырую свиную печень, их тотчас заподозрят в язычестве и донесут Церкви.

Но все же.

– Дурень, – резко заявила Хоро, будто отмахнувшись от всех мыслей Лоуренса. – Воистину дурень.

– Это мне говорит та, кто истекает слюной при каждом упоминании еды… – ответил Лоуренс, чем заработал щипок в бедро. Хоро явно решила заставить его пожалеть, если он продолжит дразнить ее разговорами о пище.

Лоуренс подумал, не перестарался ли он, но тут Хоро с ядовитой усмешкой произнесла:

– Даже у меня не такой уж большой живот. Поросенка более чем достаточно.

Тогда что же? Сейчас Лоуренс уже не мог спросить Хоро, если не хотел, чтобы она вцепилась ему в лицо. Когда Хоро задавала ему загадки, Лоуренсу всегда удавалось их разгадывать.

Он вновь задумался, и ответ пришел легко.

Глядя на устремленное вперед лицо Хоро, на котором было написано явное раздражение, Лоуренс тихо, обреченно рассмеялся.

– Значит, ты хочешь, чтобы мы вдвоем устроили трапезу, которую не смогли бы закончить, да?

Хоро покосилась на него, потом застенчиво улыбнулась. Этого было достаточно, чтобы Лоуренсу захотелось обнять ее.

Волки легко поддаются чувству одиночества.

– Теперь понял?

Значит, сегодня ужин на двоих, и чтобы еды было больше, чем они могут съесть?

Хоро улыбнулась, и из-под губы чуть показались клыки. У Лоуренса возникло ощущение, что он увидел то, что не должен был, и он поспешно перевел взгляд на дорогу. Ему не хотелось стирать улыбку с лица Хоро, и ее предложение выглядело весьма очаровательно.

Однако такая жадность – враг торговца. Приятная трапеза обходится в очень неприятную цену. Выказывать подобную щедрость – хорошо, конечно, но если это войдет в привычку, то скоро возникнут проблемы.

Значит ли это, что он скупердяй? Нет-нет, как торговец он совершенно прав.

Споря с самим собой, Лоуренс вцепился в вожжи настолько сильно, что они заскрипели. И лишь тогда он заметил кое-что.

Хоро рядом с ним перегнулась пополам, изо всех сил пытаясь сдержать смех.

– …

Ее хвост метался по сторонам.

В раздражении Лоуренс снова устремил взор вперед – и Хоро наконец расхохоталась. Посреди занятого своими делами, кипящего города никто не обратил внимания на смеющуюся девушку в одинокой повозке.

Поэтому Лоуренс тоже решил ее не замечать. Да, конечно же. Он поклялся себе, что будет вести себя так, словно ее нет. При этом он отлично сознавал, что такое поведение лишь позабавит Хоро еще больше.

Когда Хоро наконец перестала смеяться над его мучительными размышлениями, она вытерла глаза – не рот.

– Спасибо за угощение!

– На здоровье, – искренне ответил Лоуренс.

***

– Что? Нет комнат?

На первом этаже постоялого двора продавали закуски, и сейчас, незадолго до заката, здесь уже было многолюдно.

Держа в одной руке гроссбух, а другой с извиняющимся видом скребя в затылке, хозяин заведения ответил:

– В последнее время здесь так много посетителей. Мои самые искренние извинения…

– Значит, и в других постоялых дворах будет так же?

– Думаю, да. В такие времена мне хочется, чтобы гильдия смягчила малость свои правила, но…

Чем больше людей владелец постоялого двора может к себе заселить, тем больше получит денег, так что обычно прибыль ограничена максимально возможным числом постояльцев. Но если народу слишком много, здание может обрушиться, или же может вспыхнуть какая-нибудь болезнь. Это облегчает жизнь и многим представителям недостойных профессий – ворам, гадателям и прочим; поэтому обычно ограничения на число постояльцев весьма жестки.

Для члена гильдии ослушаться гильдию – все равно что ослушаться короля.

Хозяин постоялого двора захлопнул гроссбух.

– Если желаешь заказать что-нибудь из еды, это я устрою, – с сожалением произнес он.

– Я зайду позже.

Владелец вместо ответа кивнул – скорее всего, он был привычен к такого рода обещаниям. С учетом того, насколько здесь было многолюдно, едва ли свободная комната вдруг появится; так что Лоуренс вернулся к повозке. Увидев Хоро, он молча покачал головой.

Вполне привычная к путешествиям, Хоро кивнула, будто говоря, что ожидала этого. Но лицо под капюшоном было напряженным.

Она действительно была знакома с таким развитием событий и, должно быть, уже представляла себе, как им придется устраиваться на ночлег прямо в поле за городом, если найти комнату не удастся. Оставалась еще одна возможность этого избежать: найти место, где можно пристроить повозку и одолжить кровать, – конюшню, лавку или церковь.

В крупном городе это было бы достаточно легко, но здесь? Заранее не угадаешь.

Если они не найдут, куда бы пристроить повозку, к тому времени, когда солнце сядет и рынок закроется, им придется покинуть город – чего и боялась Хоро. Будь Лоуренс один, он бы не особо возражал, но сейчас, когда с ним была Хоро, это доставило бы больше проблем.

Можно не сомневаться, что множество путешественников находилось сейчас в таком же положении, и, если им придется покинуть город, там будет большая пьянка. Компания путешественников, уставших от долгого воздержания в дороге, станет очень буйной, когда начнет пить. Лоуренсу даже думать не хотелось, что будет, если там окажется девушка вроде Хоро. Попойка может быть приятной штукой в подходящей ситуации, но усталость от дороги требует заботливого обращения: некрепкого вина, которое пьется медленно, горячего ужина и теплой постели.

Цепляясь за надежду, Лоуренс продолжил свой путь по улице, где выстроились постоялые дворы.

Во втором и третьем ему отказали; в четвертый он вошел как раз вовремя, чтобы увидеть, как отказали людям, зашедшим перед ним.

Вернувшись в повозку, он увидел, что Хоро уже сдалась – она сидела на дне и ослабляла пояс и шнуровку ботинок.

На пятом постоялом дворе будет то же самое, это как пить дать.

Разница между тем, когда крыша над головой есть, и когда ее нет, колоссальна.

Взявшись за поводья, Лоуренс направил повозку сквозь толпу людей, торопящихся закончить дневные дела. В подобные времена он завидовал тем, у кого есть дом, в который они могут вернуться, – завидовал почти до злобы; и его охватывало тяжкое уныние из-за того, что сам он неспособен найти даже комнатенку на постоялом дворе.

Почувствовав, видимо, его раздражение, Хоро подобралась поближе. Стыдно признавать, но от этого на Лоуренса накатило облегчение. Несмотря ни на что, Хоро оставалась рядом.

Лоуренс погладил ее голову поверх капюшона, и Хоро щекотно улыбнулась.

Простое мгновение их путешествия. И тут –

– Я слышал, они будут готовы через неделю, – раздался голос где-то поблизости.

По запруженной улице повозка двигалась с той же скоростью, что и пешеходы, и потому слушать разговоры вокруг было легко. По белой пыли, покрывающей лица и руки двух мужчин, Лоуренс понял, что они работники пекарни, сделавшие передышку от работы.

Говорили они, похоже, о лавке, расположенной где-то на этой улице.

– А, ты про слова юного господина из Торгового дома Оома? Однако удивительно, что наш господин принял заказ от такого типа. Да еще приказал нам положить это на наш хлеб! Ерунда какая-то!

– Да ладно тебе. Он нам хорошо платит и скупает лучший белый хлеб, который мы печем. Даже тебе по душе месить тесто из лучшей пшеничной муки, э?

– Нуу, пожалуй… но…

Один из говорящих был недоволен заказом, сделанным юным владельцем некоего торгового дома. Пекари известны своей гордостью, даже среди прочих ремесленников; значит, этот заказ каким-то образом шел вразрез с тем, как этот человек привык работать.

Чтобы стать ремесленником, нужно долго и упорно трудиться, а потом, чтобы стать мастером, требуется пройти последнее испытание, включающее в себя все – от взвешивания муки до трудного искусства придания тесту нужной формы. Так что эти двое сейчас обсуждали происходящее с позиции гордых мастеров.

Но что же они должны класть на хлеб?

Хоро, по-прежнему прильнувшая к Лоуренсу, сидела совершенно неподвижно; Лоуренс знал, что она вслушивалась.

Он проследил за взглядами пекарей, направленными в конец улицы, где грудилось множество домов

Там были лавки, продающие свечи, масла, иголки, пуговицы. У одного лишь продавца масел имелось что-то съедобное, однако Лоуренс не мог вообразить, чтобы пекари клали на свой хлеб куски жира.

Потом он увидел ответ.

Аптека.

Тут один из пекарей вновь заговорил, и все встало на места.

– Наш хлеб самый вкусный, если его ни с чем не мешать! Класть на него это – просто ошибка! И потом, это слишком дорого. Что, все, что в меду, сразу превращается в золото? Ерунда!

– Ха-ха. Ты небось жалуешься, потому что сам такого купить не можешь?

– В-вот еще! Мне такое просто неинтересно! Персики в меду? Ха!

Взгляд Лоуренса метнулся к Хоро, уши которой встали торчком, словно их кольнули иголкой. Он бы не удивился, если бы эти уши проткнули капюшон.

Хоро не шевелилась. Она сидела совершенно неподвижно. Однако это было вовсе не изумительное самообладание. Совсем наоборот.

Ее хвост метался под балахоном с такой силой, что казалось – ей больно; как будто он горел. Гордость, разум и обжорство сцепились внутри нее в яростной схватке.

Пекари продолжили говорить о хлебе; они шли чуть быстрее, чем повозка, и вскоре удалились. Лоуренс проводил их глазами и снова искоса взглянул на Хоро.

Не лучше ли сделать вид, что ничего не произошло?

Всего на миг эта мысль его посетила, однако то, что Хоро продолжала сидеть неподвижно, не прося и не умоляя, устрашало само по себе.

Если Лоуренс и впрямь искусен в ведении переговоров, сейчас самое время это доказать. Стоит его противнице произнести хоть что-нибудь – у него будет возможность возразить. Но пока она молчит, Лоуренс лишен возможности для маневра.

– П-похоже, сегодня ночью будет холодно, – произнес Лоуренс, расставляя ловушку в виде приглашения к разговору.

В ответ – молчание.

Это было уже серьезно.

Лоуренс подумал о жареной свиной шкурке. Всякий пришел бы в отчаяние, когда, проделав долгий путь до города, столкнулся с необходимостью провести еще одну холодную ночь в компании плохого хлеба и плохого вина.

Но по крайней мере ужин еще можно было спасти.

Однако персики в меду безумно дороги. Сколько стоит один персик – десять тренни? Двадцать?

Для Лоуренса эта цена была абсурдной, но истина была в том, что он мог столько заплатить. Его кошель выдержит; а на другой чаше весов была улыбка Хоро.

В молчании Хоро не было ни намека на обычное поддразнивание и подначивание.

Наконец Лоуренс решил, что выбирает ее.

– …Ничего не поделаешь. Давай заглянем к аптекарю и посмотрим, не удастся ли нам чем-нибудь согреться.

Хоро осталась недвижима. Недвижима, да – однако ее уши и хвост задрожали от щенячьего восторга.

***

Аптеки продают лекарства, естественно, – но заодно и множество иных товаров.

В любом городе сапожник продает сапоги, портной – одежду; как правило, все гильдии не выходят за рамки своей профессии. Поэтому портной и чинить может только одежду, а сапожник – только обувь. Продавец масел не может продавать хлеб, продавец рыбы не может продавать мясо.

Если следовать этой логике, аптека может продавать только лекарства; однако здравый смысл подсказывает, что чем больше разнообразие товаров, тем больше будет покупателей, и это отлично знает любой торговец.

Поэтому аптекари применяют самую замысловатую логику, чтобы выставлять на продажу множество различных товаров. Наибольшее количество ссор с другими торговцами вызывают пряности. Аптекари заявляют, что пряности хороши для того, чтобы вызывать пот и снимать жар, а значит, являются лекарствами, и потому их дОлжно продавать в аптеках.

Эту логику можно расширить и сказать, что все, что полезно для здоровья, есть лекарство; именно поэтому аптекари – основные продавцы меда.

Кроме них, медом занимаются лишь свечники, которые продают свечи из пчелиного воска.

Бродячим торговцам, которые продают и покупают все, что можно продать и купить за деньги, трудно понять «войны» городских торговцев. Но именно благодаря этим «войнам» сейчас перед Лоуренсом выстроилось огромное количество различных яств в меду.

Сливы, груши, малина, репа, морковь, свинина, говядина, баранина, зайчатина, карп, щука – вот лишь первое, что открылось взгляду.

Чтобы сохранить пищу надолго, люди пользуются солью, уксусом, льдом – или медом. Сейчас, когда до конца зимы еще далеко, цены на сохраненную таким образом пищу были самые высокие. Содержимое каждой выставленной здесь бутыли и бочки с наспех прицепленным ярлыком стоило очень больших денег.

Один товар в этом ряду затмевал собой все остальные. Это была бутыль янтарного цвета, стоящая в дальнем углу лавки, позади продавца, рядом с перцем, шафраном и сахаром.

К этой бутыли и прилип взгляд Хоро, едва она вошла в лавку.

– Добро пожаловать, – произнес бородатый хозяин, переводя взгляд с Лоуренса на Хоро и обратно.

Заметив, что внимание Хоро привлек один из его товаров, он тут же изучил ее одеяние. Одна из его длинных бровей еле заметно приподнялась: девушка была одета хорошо, мужчина – не очень.

Придя, возможно, к выводу, что, даже если эти двое собираются здесь что-то покупать, едва ли это будет дорогая покупка, он без малейшего интереса в голосе спросил:

– Что-то ищете?

– Что-нибудь согревающее. Имбирь, скажем, или –

– Имбирь на той полке.

Остаток фразы Лоуренса был оторван, не успев покинуть его горло, где и испарился. «Если это все, что тебе нужно, покупай и проваливай», – явно имел в виду продавец. Лоуренс повернулся к полке, на которую ему было указано, посмотрел на имбирь – тот, что в меду. Он был недорог и вполне годился, чтобы наслаждаться, кутаясь в одеяло, когда больше делать нечего.

Но тут Лоуренс ощутил на себе взгляд Хоро. Этот взгляд спрашивал: «Мы пришли сюда после всех этих разговоров, ты вселил в меня надежду, а теперь сдаешься?»

Конечно, сдаваться Лоуренс не собирался.

Купить благорасположение Хоро чем-нибудь вкусным было легко, и даже саму Хоро это раздражало иногда. Однако персики в меду – это был особый случай.

Несколько раз эта тема всплывала в беседах Лоуренса и Хоро, но до сих пор Лоуренс их ни разу не покупал. Проблема была в дороговизне, конечно, но в первую очередь – их просто не было в продаже.

Возможно, именно поэтому сейчас Хоро окутывала чуть ли не видимая аура одержимости едой.

Лоуренс прошел мимо вибрирующей Хоро; подойдя к владельцу, он положил перед ним немного имбиря в меду и приготовился платить. Он, конечно, собирался торговаться, но –

– Десять лютов.

Лоуренс без слов заплатил и взял покупку. Он почувствовал, как Хоро за его спиной остолбенела.

Его взгляд прилип к надписи на ярлыке, прикрепленном к янтарной бутыли. Один фрукт стоил один румион, или примерно тридцать пять серебряных тренни.

На миг ему показалось, что его подвело зрение, но нет – там и впрямь так было написано. Ему часто доводилось слышать выражение «золотые персики», но все же – такая цена!

Немалое время спустя заметив-таки, на что смотрит Лоуренс, продавец нарочито небрежным тоном произнес:

– А, у тебя хороший глаз, качественный товар сразу видишь. В этом году персики уродились очень сладкие и крепкие. А мед – лучший, что собирают в лесах барона Лудинхильда. Один румион за персик, и желающих немало! Всего три штучки осталось. Что скажешь?

На лице его было написано, что он понимает: Лоуренс этого не купит. В таких городках назначать столь убийственную цену на персики в меду совершенно немыслимо, если только у продавца нет связей с крупными торговыми домами или местной аристократией. То, что он с покупателями обращался с таким неприкрытым презрением, показывало, что он уверен в своем положении.

Однако у Лоуренса тоже была уверенность, проистекающая из множества сделок, совершенных им в различных городах и деревнях. Его рука двинулась к кошелю, влекомая чистым раздражением, что с ним обращаются, как с торговцем-новичком.

Остановило его вовсе не желание сберечь деньги. А острое – острее, чем у самих богов – чувство того, сколько именно монет сейчас в его кошеле.

Если бы он здесь истратил целый румион, его путешествие могло бы преждевременно оборваться немного погодя. Ни один торговец не настолько глуп, чтобы держать все свое богатство при себе, потому и у Лоуренса денег с собой было немного.

Реальность преградила путь к улыбке Хоро. Поняв это, Лоуренс с улыбкой покачал головой.

– Ха-ха, это для меня слишком дорого.

– Вот как? Ну, приходи еще, если передумаешь.

Лоуренс развернулся и покинул лавку; Хоро послушно вышла за ним. Она не произнесла ни слова укоризны, отчего Лоуренсу стало еще хуже.

Он чувствовал себя как заблудившийся в темном лесу путник, за которым след в след идет волчица.

Он пробудил в Хоро надежду, но в конечном счете не купил того, чего она желала; это было гораздо хуже, чем если бы он тогда, на козлах повозки, просто притворился, что ничего не слышал.

Если сейчас извиниться, рана будет не такой глубокой; собравшись с силами, он обернулся и –

– …

У него отнялся язык, но вовсе не потому, что лицо Хоро превратилось в маску гнева. Совершенно наоборот.

– Мм? Что такое? – спросила она. В ее словах не было особого напряжения, и огня в глазах тоже не было.

Если бы еще и лицо было нездорового цвета, Лоуренс заподозрил бы, что она больна.

– Н-нет, ничего…

– Ясно. Ну тогда давай, забирайся быстрее. Твое место дальнее, ведь так?

– Ээ, да…

Лоуренс сделал что было велено – поднялся на козлы повозки. Хоро последовала за ним. Он сел на дальней стороне, она заняла место рядом.

Когда Хоро злилась, она казалась гораздо больше, чем была на самом деле, а уныние производило обратное действие. Да, она действительно страстно желала отведать персиков в меду.

Сейчас был не тот случай, когда Лоуренс мог отшутиться, пройдясь насчет ее прожорливости. В этом сухом, холодном воздухе они уже довольно долго держались на старом хлебе и кислом вине. Существовало множество историй о том, как заблудившемуся королю преподносили миску супа, и король щедро вознаграждал благодетеля; теперь Лоуренс понимал, почему.

Не вызывало ни малейших сомнений, что Хоро глубоко, искренне стремилась попробовать персики в меду. А теперь она рассеянно смотрела перед собой, не обратив к Лоуренсу ни слова досады.

Потому что она прекрасно знала и громадность цены персиков, и толщину кошеля Лоуренса.

Лоуренс покосился на Хоро. Ее тело покачивалось в такт движениям повозки. У нее был такой отсутствующий вид, что, казалось, она не заметит, даже если Лоуренс внезапно ее обнимет.

Повозка продолжала ехать.

Скорее всего, сегодня ночью им придется ночевать в поле. Единственное, что помогало терпеть твердое дно повозки, – знание, что в следующем городе их ждет мягкая подушка и куча одеял.

– …

Лоуренс потянул себя за бородку с такой силой, что стало почти больно, и закрыл глаза. Быть может, ему стоит сейчас развернуться и высыпать на стойку аптекаря все, что есть у него в кошеле.

И все же, хоть эта мысль и возникла у Лоуренса в голове, руки не натянули поводья.

Целый румион за один персик – это просто-напросто слишком много.

Помимо того, что им будет очень трудно продолжить путешествие, если он так потратит свои деньги, было еще кое-что: Лоуренс верил в обмен денег на товары по справедливой цене.

Пот проступил у него на лбу, пока он в муках раздумывал над невозможным решением. Хоро сидела рядом с ним, поникнув головой, и вид у нее был такой, словно еще одну холодную ночь она не выдержит. Вернуть ей улыбку и бодрость могло лишь одно – желанный фрукт.

Он должен купить.

Лоуренс принял решение и натянул поводья.

Почувствовав это, Хоро подняла голову и посмотрела на него вопрошающе.

Один фрукт за один румион.

Дорого, конечно, но что это за цена по сравнению с Хоро?

Более того – владелец заведения сказал, что осталось всего три штуки. Если Лоуренс не поспешит, возможно, их распродадут. Дела в этом городке шли так хорошо, что чудаковатые юные ремесленники клали персики в меду на хлеб и в таком виде его пекли. Аптекарь запросто мог все распродать.

Лошадь заржала и остановилась. Лоуренс уже собрался было развернуть повозку и направить обратно в толпу, как вдруг осознал –

– Дела идут… хорошо.

В этом городе рынок кипел, путешественников было много и торговля процветала. Значит, и денег в городе тоже должно быть немало.

Если так…

Лоуренс размышлял, поглаживая бородку. Идеи в его голове с приятными щелчками занимали свои места.

Закончив раздумья, Лоуренс снова взял поводья и направил повозку туда, куда ехал изначально.

Какой-то мужчина – путешественник, судя по его виду – сердито заорал на Лоуренса из-за такой манеры езды, но Лоуренс извинился своей улыбкой торговца.

Почувствовав резкую перемену в его настроении, Хоро подозрительно взглянула на него.

Лоуренс коротко произнес:

– Давай заедем в тот торговый дом.

– …Мм. Э? – Хоро согласно кивнула, но утвердительный звук тут же сменился вопросительным.

Лоуренс ничего не ответил – просто продолжал вести повозку в прежнем направлении.

Чтобы купить персики в меду, нужны деньги. Если сейчас денег у него нет, их надо заработать, только и всего.

Он направлялся к торговому дому. Тому самому, который обсуждали два пекаря: Торговому дому Оома.

***

Где нет денег, там товар не продашь. А значит, там, где товары продаются хорошо, деньги текут рекой.

Торговый дом, куда эта мысль привела Лоуренса, был из тех, какие можно найти везде. Скромный размер соответствовал размеру городка, однако при первом же взгляде становилось ясно, что по какой-то причине этот торговый дом обременен избытком денег.

Небо уже покраснело от заката. В этот час обычно ремесленники уже собираются расходиться по домам, но перед этим зданием толпилось множество людей.

Они носились туда-сюда, в глазах их виднелась усталость пополам с возбуждением. Некоторые – возможно, торговцы – держали гроссбухи и что-то орали охрипшими голосами.

Торговали они, судя по всему, не пшеницей, не мясом, не рыбой, даже не мехами или драгоценностями.

Дерево. И железо.

Из этих материалов были сделаны части какой-то конструкции, а также орудия для их изготовления.

В буквальном смысле горы всего этого громоздились на погрузочном дворе.

– …Что это? – прошептала Хоро.

Им довелось уже повидать много занятых торговых домов, но впервые они встретили такую бешеную активность. В других местах уже готовились к закрытию, а здесь похоже было, что все только начинается.

– Похоже, это материалы для постройки… чего-то. Дозорной башни? Нет, это…

Лоуренс понятия не имел, для чего предназначена эта странная груда деталей. Но чуть подальше он заметил кучу других товаров, и тогда его осенило.

Ничего удивительного, что этот торговый дом преуспевает. Подумав так, Лоуренс невольно улыбнулся.

Торговые дома извлекают прибыль, покупая товары, а потом перепродавая их, и лучший шанс для них – стать поставщиком для какого-нибудь крупного мероприятия. Они делают заказы у ремесленников, собирают товары, переправляют их к месту назначения, не позволяя залеживаться даже на одну ночь, и собирают доходы.

Лоуренс вполне понимал, почему юному владельцу этого торгового дома пришла в голову мысль заказать хлеб, испеченный с персиками в меду. Ему, должно быть, казалось, что он нашел золотой фонтан.

Лоуренс заметил, что Хоро пришла в себя – она подозрительно глядела по сторонам, словно поняв, почему здесь такая активность, но по-прежнему не понимая, зачем сюда приехал Лоуренс.

– Так, – пробормотал Лоуренс себе под нос. Он слез с повозки и спокойно вошел в здание торгового дома.

Здесь все настолько кипело, что никто не обратил внимания на появление одинокого чужака. Лоуренс отлично умел держаться естественно в подобных ситуациях.

Обнаружив человека, который, похоже, был здесь главным, он медленно и отчетливо произнес:

– Здравствуй. Я слышал, тебе не хватает рук, и привел повозку.

Глаза торговца, явно не спавшего несколько дней, повернулись в сторону Лоуренса.

В руках он держал перо и потрепанный гроссбух, его правый глаз был полузакрыт. Лоуренс, не убирая с лица улыбки, ждал ответа.

Время застыло. Но в конце концов торговец пришел в себя и сказал:

– А, хм, да. Мы ждали. Бери товар немедленно. Которая из повозок твоя?

Голос его звучал хрипло и трудноразборчиво; вместо ответа Лоуренс указал рукой.

– Что, эта? – довольно грубо переспросил торговец, однако Лоуренс не смутился.

– Я думаю, лучше всего будет загрузить ее как можно больше, – медленно проговорил он.

– Ммм, правда, будет медленно… Кто тебя рекомендовал? Мне нужно… а, ладно. Хорошо, загружай все, что сможешь, и езжай. Быстро, быстро.

Бойкая торговля отключает рассудок.

Лоуренс прекрасно знал, что в подобных ситуациях те, кто отвечает за мелочи типа «кто за какую работу отвечает» и «кто кому помогает», не могут даже пытаться за всем уследить. Поэтому он нахально задал следующий вопрос:

– Эээ, работа подоспела так быстро, что я не успел толком разобраться. У кого мне брать плату? И куда все это везти?

Мужчину этот вопрос поймал посреди зевка; у него был вид, как у лягушки, которой муха внезапно залетела прямо в рот и которая ее тут же проглотила.

Он, должно быть, собирался выругаться, но был слишком измотан, чтобы отвергать помощь, какую бы форму она ни принимала. Указав на человека в дальнем углу, сражающегося с какими-то пергаментами, мужчина выплюнул:

– Спроси его.

Лоуренс посмотрел в том направлении и поскреб в затылке – ну типичный туповатый торговец.

– Да, господин, уже иду.

Мужчина, похоже, забыл о существовании Лоуренса в тот же миг и отправился командовать теми, кто работал в погрузочном дворе.

Лоуренс направился к человеку в углу, чтобы получить свои приказы.

***

В северных землях ходит старая история.

В одной деревне мужчины видели до края неба, и даже птицу, летящую за облаками, все равно могли подстрелить из лука. Женщины этой деревни улыбались, как бы холодна ни была зима, и даже во сне продолжали прясть.

Однажды в деревню зашел таинственный странник, и в благодарность за то, что ему разрешили переночевать, он научил жителей читать и писать. До этого дня они не ведали письменности и всю свою историю передавали из уст в уста. Поэтому всякий раз, когда кто-то умирал от болезни или несчастного случая, для деревни это была тяжкая потеря.

Жители деревни были очень благодарны страннику.

Но когда он вновь отправился в свое странствие, они кое-что осознали.

Мужчины больше не видели до края неба, а женщины не могли трудиться без устали. Только лишь дети, не научившиеся еще ни читать, ни писать, остались прежними.

Эту сказку Лоуренс вспомнил, разглядывая несчастного молодого человека, лихорадочно что-то пишущего и одновременно сражающегося со сном.

Старая пословица гласит: оковы из слов на ногах все равно что удавка на шее. Даже дьявол в аду милосерднее, подумалось Лоуренсу.

– Прошу прощения, – сказал он. Все меняется, когда речь заходит о деньгах.

Юный торговец поднял глаза и посмотрел на Лоуренса с видом не до конца вышедшего из спячки медведя.

– …Да?

– Вон тот господин сказал, чтобы я спросил у тебя, куда мне везти товары и сколько я за это получу.

Он не лгал. Просто говорил не всю правду.

Юный торговец посмотрел туда, куда показывал Лоуренс, потом перевел отсутствующий взгляд на самого Лоуренса. Перо в его руке при этом двигалось безостановочно. Впечатляющее зрелище.

– А, ээ… да, конечно. В общем… – пока он говорил, бумаг и пергаментов на его столе становилось все больше и больше; возможно, они соответствовали тем товарам, которые проходили через торговый дом. Так или иначе, их было очень много. – Место назначения… ты знаешь деревню Рувай к северу отсюда? Вдоль дороги есть указатели, так что ты не заблудишься… в общем… вези все туда. Сколько сможешь.

Молодой человек говорил, но его внимание ушло куда-то; веки опускались, слова выходили изо рта все медленнее.

– А плата? – спросил Лоуренс, тронув его за плечо; парень вздрогнул и проснулся.

– Плата? Да, конечно… Эээ… на товарах есть бирки, и… просто привези их обратно. Каждую обменяй… на тренни или около того… – после этого слова сменились невнятным бормотанием, торговец рухнул на стол и уснул окончательно.

Если его в таком виде застигнут, у него, возможно, будут неприятности, однако Лоуренс посочувствовал юноше и не стал его будить, а зашагал прочь.

Однако, сделав всего три шага, он вернулся и растолкал юного торговца. Он совсем забыл еще одну причину, которая его сюда привела.

– Эй, проснись. Эй!

– Аа, чего?..

– Эта работа подоспела так внезапно, что я не нашел, где остановиться. Можно снять комнату здесь, у вас? – Лоуренс решил, что в здании такого размера непременно должна найтись пара гостевых комнат.

Парень кивнул (хотя Лоуренс был не уверен, это был ответ на его вопрос или просто голова сама опустилась от усталости) и указал дальше вглубь здания.

– Горничная… там, сзади… спроси у нее. Может, получишь… и немного еды заодно…

– Благодарю, – Лоуренс похлопал его по руке и отошел.

Он только что оказал услугу этому человеку, разбудив его, однако тот сразу же вновь повалился в сон – впрочем, это Лоуренса уже не заботило.

Он подошел сбоку к повозке, где по-прежнему сидела Хоро.

– Я нашел комнату.

Ее янтарные глаза сверкнули из-под капюшона, и Лоуренс прочел в них восхищение пополам с возмущением столь грубой тактикой. Хоро отвернулась, потом снова взглянула на Лоуренса, на этот раз с немым вопросом: «Что ты собираешься делать дальше?»

– У меня появилась работка.

– Работка? Ты… – Хоро нахмурила брови и явно нашла правильный ответ, однако Лоуренс не стал развивать тему, а просто показал жестом, чтобы она сошла с повозки.

– Думаю, они не будут ложиться всю ночь, так что тут будет шумно.

Взявшись левой рукой за поводья, Лоуренс отправился в погрузочный двор. При виде царящей вокруг суматохи он усомнился, что ему кто-нибудь поможет, даже если он попросит, но, когда он добрался, работники тут же принялись делать свое дело, и совсем скоро повозка была загружена доверху.

Хоро смотрела на все это, широко раскрыв глаза, а потом выражение ее лица начало становиться все более недовольным. Она пристально глядела на Лоуренса, не двигаясь с места, не произнося ни слова.

– Это даст нам немного денег. И комнату, правда… – он уже объяснил ей, что это будет за комната.

Ясно было, что им грозило заночевать в чистом поле, а Лоуренсу хотелось дать измученной Хоро хотя бы одну ночь под крышей.

– О завтрашнем дне будем беспокоиться, когда он придет. А сегодня давай хотя бы… эй!

Прямо посреди его объяснения Хоро сорвалась с места и умчалась в дом.

Лоуренс знал, что ей достанет смелости и ума, чтобы раздобыть комнату. «Ну и заноза», – вздохнул он, после чего тут же вновь увидел Хоро – та говорила с женщиной (должно быть, с горничной), как вдруг обернулась на него.

Она шевельнула губами, точно хотела сказать ему что-то, но вслух так ничего и не произнесла. Несомненно, на устах у нее было какое-то оскорбление.

«Дурень».

Это слово могло иметь самые разные значения в зависимости от того, кто его произносил и при каких обстоятельствах.

Хоро в сопровождении горничной исчезла внутри здания. Лоуренс не мог не посмеяться над ее вечным упрямством, однако в душе знал, что в этом отношении Хоро не так уж отлична от него самого. Он устал не меньше ее, но вот он берется за новую работу, не давая себе ни малейшей передышки, чтобы купить для Хоро персики в меду – от которых сама она явно уже отказалась.

Взобравшись вновь на козлы, Лоуренс повел груженую повозку прочь. Он испытывал некое щекотное удовольствие, словно играл в какую-то запретную игру.

А может, этим ощущением он был обязан тому, что произошло дальше. Когда повозка выезжала с погрузочного двора, Лоуренс обернулся и кинул взгляд на третий этаж здания – и ровно в этот момент там открылось окно и выглянула Хоро.

Она уже достала кусочек имбиря в меду и, сунув его в рот, положила голову на подоконник.

«Какой же ты глупый самец», – говорила она всем видом.

Лоуренсу страшно захотелось помахать ей рукой, но он сдержался и крепче сжал поводья.

Его путь лежал в деревню Рувай.

***

Мужчина в торговом доме сказал Лоуренсу, что мимо Рувая он не промахнется, и Лоуренс понял, почему, вскоре после того, как покинул город.

Слово «Рувай» было написано на сооруженных наспех деревянных указателях. Более того, в городе явно ожидали, что перевозка грузов будет продолжаться и ночью, – дорога была освещена множеством факелов.

Скорее всего, это было сделано наполовину для того, чтобы указывать дорогу, а наполовину – чтобы у не отягощенных совестью людей не возникал соблазн отвезти груз куда-нибудь еще и там продать.

Небо постепенно из красного становилось темно-синим.

Все, мимо кого проезжал Лоуренс, имели измотанный вид; многие спали на дне своих пустых повозок.

Оглядываясь назад, он видел множество таких же, как он, – все они направлялись в одну и ту же сторону. Одни несли груз на спине, другие в мешках, навьюченных на лошадей, третьи везли в повозках. Все были одеты по-разному, и все говорили, что их вызвали на эту временную работу совершенно неожиданно.

Перевозимым Торговым домом Оома материалам, вероятнее всего, предстояло послужить для возведения водяной мельницы.

Вокруг города лежали плодородные земли, и, чтобы перемалывать зерно, в изобилии собираемое с этих земель, нужна была мельница. Кроме того, водяную мельницу можно использовать не только для того, чтобы молоть муку. Богатая земля привлекает людей, а чем больше людей, тем больше нужд. Ковка, покраска, прядение – для всех этих занятий сила водяной мельницы была бы отменным подспорьем.

Однако сооружение мельницы и дальнейший уход за ней – занятия не из дешевых, а реки, на которых возводят мельницы, обычно принадлежат аристократам. Даже если мельница нужна, ее постройка часто тормозится из-за стыка интересов множества людей.

Судя по тому, какая суматоха царила в торговом доме, здесь все распри были наконец улажены и решение о постройке принято.

Причиной спешки служило то, что весной, когда снега начнут таять, сооружать мельницу будет намного тяжелее. Торговый дом явно планировал возвести плотину и установить колеса, пока уровень воды в реке низок. Весной, когда он поднимется, мельница уже заработает.

Лоуренс не знал, удастся ли вся эта затея или нет, но чувствовал отчаянную спешку. Разумеется, это и позволило ему вклиниться, так что он благодарил удачу.

Кроме того, Лоуренс впервые за приличное время вел повозку без сидящей рядом Хоро. Говорить, что у него от этого полегчало на душе, было бы преувеличением, но, во всяком случае, это была приятная перемена обстановки.

Прежде он считал, что вести повозку в одиночестве – занятие тоскливое, но неизбежное; сейчас это заставило его задуматься, как же все-таки переменчивы люди.

Когда солнце село, он поежился, услышав далекий волчий вой, – тоже впервые за долгое время.

Подавив зевок, Лоуренс сосредоточил внимание на дороге; очень важно было не попадать колесами в выбоины и лужи. Вскоре он прибыл в Рувай, где красный свет факелов разогнал темноту лунной ночи.

Севернее деревни был лесок, прилепившийся к крутому горному склону, и через этот лесок текла река. Обычно по ночам в лесах царит кромешная тьма, но здесь вдоль реки все было вырублено и освещено факелами; река казалась чуть ли не из огня.

То тут, то там Лоуренс замечал прикорнувших работников; но многие продолжали лихорадочно трудиться на самом берегу. Работа была грандиознее, чем Лоуренс предполагал. Видимо, тут собирались возвести сразу несколько мельниц.

Похоже, и прибыли будут необычайно высоки.

Сдав свой груз, Лоуренс получил несколько деревянных бирок и бодро запрыгнул в повозку. Его лошадь не умела говорить, но обернулась на Лоуренса, и взгляд ее печальных фиолетовых глаз без всяких слов сказал: «Пожалуйста, не надо больше».

Тем не менее Лоуренс развернул повозку и, хлопнув поводьями, направил лошадь вперед. Все ведь просто: чем больше ездок он успеет сделать, тем больше денег заработает.

Эта работа, где каждая минута была на счету, вызвала в памяти давно забытое прошлое. Его лошади сейчас не позавидуешь; однако сам Лоуренс тонко улыбнулся и накинул на плечи одеяло.

Сколько раз ему придется проделать этот путь, чтобы добраться до персиков в меду? Этот вопрос ворочался в его голове, пока повозка катилась под лунным светом.

***

На дороге в Рувай царил хаос.

Срок постройки был настолько мал, что Торговый дом Оома очень агрессивно нанимал носильщиков. Поэтому, чтобы заполучить работу, там собирались настоящие толпы.

Вот почему большинство людей, запрудивших дорогу, были не торговцами, а простыми желающими быстро подзаработать – селянами и пастухами, уличными музыкантами и паломниками, ремесленниками, даже не снявшими фартуки. Могло показаться, что за эту работу взялся весь город. В основном они несли поклажу на спине, кряхтя от непривычного труда.

Более того, хотя дорога к Руваю была ровная и нетяжелая, здесь имелись свои проблемы.

Из леса возле дороги доносился вой волков и диких собак – так звери реагировали то ли на скопище людей, то ли на еду, которую эти люди ели. На полпути дорога пересекала речушку, и возле хлипкого моста постоянно шли перепалки на тему «кому идти первым».

С грузами, доставляемыми в деревню, необходимо было как-то разбираться, равно как и с бродячими ремесленниками, прослышавшими о строительстве. К этому добавлялись женщины и дети, постоянно бегающие к реке за водой, чтобы дать напиться людям в деревне. Из-за проливаемой воды путь от деревни до реки превратился в настоящее болото.

В деревне были и солдаты – с мечами и железными нагрудниками. Несомненно, их послал аристократ, владеющий будущей мельницей, чтобы обеспечить нормальный ход строительства.

При свете дня люди были бодры и согреты мыслями о заработке, и проблем было меньше. Но по мере того как солнце клонилось к закату, силы иссякали, колени подгибались и ситуация становилась все хуже.

Даже в самом Торговом доме Оома грузчики уже еле плелись, хотя шум там стоял такой же сильный. И, наконец, самые слабые духом носильщики начинали вслух жаловаться, что дикие псы совсем осмелели и выходят прямо на дорогу.

Лоуренс совершил семь ездок и тоже начал испытывать серьезную усталость. Пусть дорога и была ровная – утомляло громадное количество людей вокруг.

Проверив свой кошель, Лоуренс обнаружил, что стал богаче на семь тренни.

Это был неплохой заработок – по правде сказать, даже очень хороший, – но если так дела пойдут и дальше, то Лоуренсу понадобится три-четыре дня, чтобы купить персик. Возможно, даже больше – с учетом того, что люди, желающие взяться за работу, все прибывали. Лоуренса начало охватывать раздражение – он мог бы зарабатывать быстрее, если бы только его повозку грузили более сноровисто.

Но есть предел работы, которую способен выполнить человек.

Лоуренс сделал глубокий вдох и принялся размышлять, не слезая с повозки. Поспешишь – людей насмешишь. Надо сделать перерыв и дождаться ночи. Тогда людей станет меньше, и он сможет полезнее распорядиться временем. Он решил сделать на это ставку.

Выведя повозку из очереди на погрузочном дворе, Лоуренс оставил ее и лошадь в конюшне. Здесь было пусто – все остальные лошади были заняты. Потом Лоуренс направился в комнату.

Он не знал, что именно наговорила Хоро горничной, но, так или иначе, ее не выгнали и не заставили делить комнату с кем-то еще. Хоро была одна – она сидела на стуле возле окна и расчесывала мех на хвосте в красном свете заходящего солнца.

Измученного Лоуренса, который достал и положил на стол свой кинжал и кошель, она не удостоила и взглядом. «Само изящество», – пробурчал Лоуренс; однако он должен был признать, что сам велел ей оставаться здесь. Ему удалось не высказать своего раздражения вслух и тем самым избежать серьезной оплошности, но про себя он подумал, стоило ли так делать.

Эта мысль блуждала у Лоуренса в голове, когда он повалился боком на кровать; как вдруг –

– Он сказал, осталось всего два.

Лоуренс повернул голову к Хоро, не поняв, о чем она. Хоро взгляд не вернула.

– Он сказал, один продан, и еще один, скорее всего, тоже скоро купят.

У Лоуренса ушла еще секунда, чтобы понять: она ведет речь о персиках в меду.

Он хоть и устал, но все-таки не ждал от Хоро, что та поблагодарит его за труд; однако все же он надеялся на приятную беседу. Но нет – после целых суток с поводьями в руках ему тут же швыряют в лицо насущную тему.

Неудивительно, что Лоуренса охватило раздражение; однако он могучим усилием не позволил этому раздражению отразиться в его голосе.

– Ты ходила туда, только чтобы проверить?

Досада проявилась-таки в слове «только», однако Лоуренс слишком устал, чтобы беспокоиться об этом. Усевшись на кровати, он развязал шнурки и принялся снимать ботинки.

– Интересно, все ли будет в порядке?.. – поддела Хоро, и его руки застыли. Вскоре, впрочем, Лоуренс продолжил разуваться.

– Один румион – не та цена, которую можно с легкостью заплатить. А те, кто может ее с легкостью заплатить, встречаются нечасто.

– Вот как. Ну, тогда можно ни о чем не беспокоиться, да?

Лоуренс ответил достаточно честно, но интонация Хоро скребла по его и без того усталым нервам. Он уже собрался было тщательно и аккуратно объяснить, какое громадное количество денег – один румион, но в последний миг передумал.

У Хоро не было причин нарочно его жалить, а значит, в том, что ему сейчас так плохо, было виновато утомление.

Лоуренс заставил себя успокоиться и начал развязывать одежду, готовясь лечь спать.

В какой-то момент Хоро повернулась к нему; он заметил ее взгляд, когда уже собрался лечь и расслабиться.

– В конце концов, ты уже много заработал, – Лоуренса изумила неприкрытая враждебность в ее голосе. – Значит, завтра? Или ты вернулся, потому что уже заработал достаточно? Ты уже семь раз тут загружался; должно быть, тебя за это достойно вознаградили?

Укусы муравьев раздражают, жало осы вызывает страх. Глядя на оскалившую зубы Хоро и не понимая, когда она успела превратиться из муравья в осу, Лоуренс не задумываясь ответил:

– Ээ, нет, всего лишь семь серебряков, так что…

– Семь? Хоо. И ты так спешил. Интересно, сколько же времени тебе понадобится, чтобы заработать румион?

Еще когда Лоуренс вернулся в комнату, он увидел в красноватом свете, что хвост Хоро распушен, но лишь сейчас понял, почему.

Однако в сознании Лоуренса царила пустота. Он понятия не имел, на что именно сердится Хоро.

На то, что персики в меду того гляди распродадут? Или она просто хотела их отведать как можно скорее?

Его замешательство не имело никакого отношения к усталости. Он просто и откровенно не понимал гнева Хоро и не знал, что сказать в ответ.

В свете заходящего солнца глаза Хоро казались красными, как у зайца. Ее полный ярости взгляд был устремлен на Лоуренса, и тому показалось, что от его ответа зависит сама жизнь. В следующий миг после того, как его посетила эта абсурдная мысль, он вдруг осознал кое-что. Что Хоро сейчас сказала? Она сказала, что Лоуренс загружался семь раз; но откуда у нее столь подробные познания?

Даже торговцы, которые здесь работают, не смогли бы точно сказать, сколько именно раз они загрузили его повозку. Создавалось впечатление, что Хоро следила за ним из окна весь день.

Едва Лоуренс об этом подумал, с его губ сорвалось тихое «ах!». Уши Хоро немедленно встали торчком, и хвост, лежащий у нее на коленях, распушился сильнее.

Но гневный взгляд уже не был направлен на него, и Лоуренс больше не слышал ядовитых слов. Вместо этого Хоро прищурила глаза и отвернулась, как будто желая, чтобы красный свет закатного солнца смыл все прочь.

– …Ты… – начал Лоуренс, но Хоро в буквальном смысле зарычала на него, и он осекся. – …Нет, ничего.

Какое-то время Хоро сверлила его сердитым взглядом, потом наконец вздохнула и закрыла глаза. Когда они вновь открылись, Хоро смотрела не на Лоуренса, а на собственные руки.

Скорее всего, она беспокоилась о нем; но главное – ей было тоскливо сидеть в комнате в одиночестве.

Говорят, что одиночество – смертельная болезнь; Хоро однажды ради Лоуренса рискнула жизнью. Он этого не забыл. Не мог забыть.

Потому он и трудился ради нее до полного изнеможения; однако эти чувства сами по себе ничего ей не говорят. Так же, как сама Хоро, глядя на Лоуренса из окна, ничего ему не сказала.

Даже если Лоуренса ждала простая и тоскливая работа, даже если эта работа должна была лишь усилить и так накопившуюся усталость, Хоро все равно хотела, чтобы Лоуренс взял ее с собой. Все, что угодно, лучше, чем оставаться одной, – так она думала.

Лоуренс прокашлялся, чтобы выиграть время.

Если он сейчас просто пригласит Хоро присоединиться к нему, это вызовет в ней лишь раздражение или гнев. Это ведь Хоро; если она почувствует, что ее жалеют, ее гордость окажется уязвлена.

Требовался какой-то повод. Лоуренс заставил свою голову работать напряженнее, чем за все время, что он занимался торговлей, и наконец придумал кое-что, что могло бы сработать.

Он вновь откашлялся и произнес:

– На дороге в деревню кое-где стали появляться дикие собаки. Ночью там станет опасно. Поэтому, если ты не против… – он замолчал и проверил реакцию Хоро.

Она по-прежнему смотрела на свои руки, однако исходящая от нее аура одиночества стала послабее.

– …Я был бы очень признателен тебе за помощь.

Лоуренс подчеркнул слово «очень» и заметил, как уши Хоро дернулись.

Но отвечать сразу она не стала – должно быть, из гордости Мудрой волчицы. Вне всяких сомнений, она сочла ниже своего достоинства завилять хвостом и радостно ответить на слова, которые надеялась услышать.

Издав страдальческий вздох, она подняла хвост и, взяв его в руки, погладила. Потом наконец посмотрела на Лоуренса, и ее взгляд исподлобья создал у Лоуренса впечатление оскорбленной принцессы.

– А без меня тебе никак не справиться?

По-видимому, она хотела, чтобы Лоуренс настаивал на ее участии. А может, она просто наслаждалась тем, как он сдается.

Лоуренс был сам виноват, что оставил ее одну. Эта вина лежала на его плечах.

– Пожалуйста, окажи мне эту услугу, – отчаянно произнес он. Хоро вновь отвернулась, ее уши задергались.

Потом она поднесла руку ко рту и кашлянула – должно быть, пытаясь таким образом скрыть смех.

– Что ж, видимо, придется, – вздохнула она и вновь покосилась на своего спутника.

Мастеров считают мастерами, потому что они всегда выполняют свою работу до конца. Лоуренс подавил в себе раздражение пополам с весельем и, широко улыбнувшись, ответил:

– Спасибо!

И Хоро наконец рассмеялась.

– Мм, – со смущенным видом кивнула она затем. Это показывало, что она по-настоящему довольна.

В общем, Лоуренсу удалось как по канату пересечь бездну плохого настроения Хоро. Вздохнув, он снял плащ и пояс. Обычно в подобной ситуации он сложил бы плащ и повесил на спинку стула, но сейчас его сил не хватило даже на это. Больше всего на свете ему хотелось принять горизонтальное положение и заснуть.

И совсем скоро он получит это удовольствие.

Его разум был уже на полпути в страну сновидений, когда Хоро встала и спросила:

– И что это ты делаешь?

Лоуренс был не вполне уверен: внезапно окутавшая его чернота была из-за того, что он закрыл глаза, или еще из-за чего-то?

– А?

– Давай-давай, раз я иду вместе с тобой, отдыхать нет нужды. Некогда бездельничать.

Лоуренс потер глаза и заставил их открыться, потом поднял взгляд на Хоро. Та надевала свой балахон.

Конечно же, это шутка.

Глядя на готовящуюся выходить Хоро, он был не столько сердит, сколько устрашен. Ее невинная улыбка казалась жестокой, радостно колышущийся хвост – пугающим. Закончив одеваться, Хоро с той же улыбкой направилась к кровати.

«Это шутка. Пусть это будет шутка», – молился Лоуренс, однако Хоро не останавливалась.

– Давай, пойдем, – сказала Хоро, взяв лежащего навзничь Лоуренса за руку и попытавшись стянуть его с кровати.

Но даже у Лоуренса был свой предел. Почти неосознанно он отмахнулся от Хоро.

– Пожалуйста, имей сострадание, я тебе не лошадь…

Едва выпустив эти слова, он понял, что оплошал, и поднял взгляд на Хоро, чтобы увидеть ее реакцию.

Но Хоро лишь смотрела на него сверху вниз все с той же озорной улыбкой.

– Да. Это верно.

Лоуренс подивился, не сердится ли она, но тут Хоро сама села на кровать рядом с ним.

– Хех. Ты решил, что я на тебя сержусь? – ее восторженное выражение лица яснее ясного показывало, что довести Лоуренса до кипения и было ее целью с самого начала.

В общем, с ним опять поигрались.

– Ты думаешь, что если отдохнешь сейчас, то ночью сможешь заработать больше, потому что людей будет меньше?

Такой вывод легко напрашивался, если смотреть из окна на приходящих и уходящих людей так долго, как это делала Хоро.

Лоуренс кивнул, умоляя взглядом дать ему поспать.

– Потому ты и дурень, – она схватила его за бородку и принялась раскачивать голову вверх-вниз. Лоуренс так хотел спать, что ощущение было даже приятным.

– Ты возил грузы всю ночь, поспал немного прямо на козлах, снова поехал, даже не позавтракав со мной, работал целый день и получил в итоге – сколько, семь монет?

– …Да.

– Я достаточно хорошо помню, что в одном румионе тридцать пять тренни; значит, сколько понадобится времени, чтобы купить персик в меду?

Это и ребенок смог бы сосчитать.

– Четыре дня, – ответил Лоуренс.

– Мм. Слишком долго. Кроме того, – добавила она, не обращая внимания на его попытку возразить, – в погрузочном дворе сейчас сумасшедший дом. Думаешь, ты единственный, кто решил отдохнуть, чтобы вернуться ночью?

Хоро сделала гордое лицо, уши под капюшоном подергивались. Несомненно, отсюда она прекрасно слышала все разговоры поблизости от погрузочного двора.

– Что, все думают об одном и том же?..

– Именно. Ночью будет ничуть не лучше. Грузчикам тоже нужен отдых. Ты и так уже устал, а через пять дней будешь просто трупом.

Лоуренс чувствовал, что ее оценка более-менее точна. Он вяло кивнул, и Хоро ткнула его пальцем в лоб.

В своем нынешнем состоянии Лоуренс не мог собраться с силами, чтобы отбить эту атаку. По-прежнему лежа навзничь, он лишь повернул глаза в сторону девушки.

– Что же нам делать?

– Во-первых, молиться, чтобы персики не распродали.

Лоуренс закрыл глаза.

– А во-вторых? – спросил он уже в полусне.

– Придумать другое занятие.

– …Другое?..

Когда столько денег можно заработать, просто возя грузы, глупо искать что-нибудь еще – так думал Лоуренс в темноте. Но за миг до того, как его сознание уплыло окончательно, его ушей коснулся голос Хоро:

– Я слышала разговоры. Если ты все равно собираешься с моей помощью отгонять собак, можно зарабатывать деньги куда лучше. Понимаешь…

Во сне Лоуренс считал возможную прибыль.

***

В конюшне Лоуренс нанял двуколку.

Она была меньше его повозки, и на козлах было теснее, зато благодаря небольшому весу она могла быстрее ехать.

Потом он взял веревку, одеяла, бадью, небольшие дощечки и много мелких монет.

Сделав все это, Лоуренс вместе с двуколкой отправился к некоему зданию. Его владелец поспешно выбежал навстречу.

– Я уж заждался! Ну что, достал?

– Достал, а у тебя как дела?

– Все готово. Честно говоря, когда ты постучался в такую рань, я решил, что это еще один путешественник явился; вот уж не думал, что ты задашь мне такую работенку, – и он жизнерадостно рассмеялся.

Это был владелец постоялого двора; его фартук был весь в масле и хлебных крошках.

– Я слышал, вчера ночью ты к пекарям ходил. Любой ремесленник, которого заставляют вставать раньше, чем священники поднимаются, будет очень недоволен!

Он вновь расхохотался, потом повернулся к своему постоялому двору и жестом пригласил кого-то выйти. Появились два подмастерья, пошатывающиеся под тяжестью громадного котла.

– Этого хватит человек на пятьдесят. Когда я послал парней к мяснику, он спросил, сколько же всего народу у меня на постое!

– Искренне благодарен тебе за то, что сделал все это за такое короткое время, – сказал Лоуренс.

– Не стоит благодарности. Гильдия указывает, сколько денег я могу зарабатывать на ее правилах, – а если сейчас я смогу заработать немного больше, эту услугу я тебе окажу с удовольствием!

Два подмастерья поставили котел на двуколку и закрепили веревкой. В котле была жареная баранина с обильной добавкой чеснока; Лоуренс слышал шипение жира.

Следом появилась большая бадья, доверху наполненная ломтями хлеба. Потом – две бутыли дешевого вина.

Теперь двуколка была загружена полностью. С помощью владельца постоялого двора Лоуренс надежно закрепил весь груз веревкой. Лошадь оглянулась на них двоих – едва ли это было совпадение.

«Мне что, придется это все везти?» – так, вне всяких сомнений, спросила бы она, если бы умела говорить.

– Однако заработать деньги, даже с такими приготовлениями… ну… – медленно произнес владелец, закончив пересчитывать плату за еду. Потом он протянул подмастерьям несколько наиболее стертых монеток – должно быть, он так делал всякий раз, когда ему выпадал случайный заработок. Подмастерья вернулись на постоялый двор в восторге.

– У тебя на самом деле все будет хорошо? – спросил он. – Дорога в Рувай идет по краю леса.

– Ты имеешь в виду, что в лесу водятся волки и дикие собаки, да?

– Именно. Торговый дом Оома проложил дорогу в спешке, чтобы побыстрее доставить материалы в Рувай. Все собаки там взялись из города, потому людей они не боятся. Говоря откровенно, везти там то, что пахнет так вкусно, просто опасно. Готов спорить, многие думали сделать то же, что и ты, но все отказались – как раз из-за опасности.

Лоуренс вспомнил разговор, подслушанный Хоро в комнате. Если бы можно было что-то поделать со зверями, то, продавая еду и питье в Рувай, можно было бы заработать хорошие деньги – спрос там был велик.

– Ха-ха. У меня все будет в порядке, – с улыбкой ответил Лоуренс, глянув на двуколку.

Там был кое-кто, кто закрывал груз дощечками. Кое-кто хрупкий, стройный, в небрежно надетой юбке, из-под которой выбивался меховой то ли пояс, то ли подкладка. Закончив прилаживать дощечки, девушка уселась на них с удовлетворенной улыбкой.

Поймав взгляд владельца, смотревшего туда же, Лоуренс улыбнулся.

– На нос корабля ставят богиню удачи, чтобы она оберегала корабль от бедствий и морских демонов. А это – моя богиня удачи.

– Хооо… но все же – против собак? – с сомнением произнес владелец постоялого двора; однако Лоуренс лишь убежденно кивнул и ничего не ответил.

Будучи владельцем постоялого двора, его собеседник, конечно же, видел немало талисманов на удачу, которые приносили с собой путешественники из разных краев. Лоуренсу было вполне безопасно признавать, что у него есть такой талисман, если только он не делал жертвоприношений каким-нибудь лягушкам или змеям.

А поскольку он самому владельцу только что сделал приятное жертвоприношение в виде прибыльной сделки, тому было не на что жаловаться.

– Да пребудет с вами благословение Господне, – произнес владелец и отошел от двуколки на несколько шагов.

– Большое тебе спасибо. А, и еще…

– Да?

Прежде чем ответить, Лоуренс запрыгнул на козлы. Двуколка – зрелище вполне обычное; однако все меняется, когда в ней сидит красивая девушка. Прохожие смотрели с любопытством, дети, бегающие по улице, невинно махали Хоро, точно она была частью какого-то представления.

– Возможно, я к вечеру вернусь с таким же заказом.

Рот владельца открылся в беззвучном «о», потом мужчина рассмеялся во все горло.

– У меня полно постояльцев, так что в помощниках нехватки не будет. В правилах гильдии ничего нет про то, что гостей нельзя заставлять работать! – сквозь смех произнес он.

– Ну, мы поехали.

– Счастливой дороги!

Раздался стук копыт, и двуколка покатила вперед.

Движение сквозь утреннюю городскую толпу сопровождалось частыми остановками и сменой направления; удерживаться на шаткой двуколке было непросто. Каждый раз, когда она качалась, Хоро цеплялась за что попало, чтобы не упасть, и испуганно вскрикивала. Но в конце концов они с Лоуренсом добрались до окраины – до более просторного мира, где двуколка чувствовала себя более естественно.

– Ну что, ты готова?

Хоро, по-прежнему сидящая в двуколке, подалась вперед, обвила руками шею Лоуренса и кивнула.

– Ты же знаешь, я могу быстрее. Скорость лошади против моей – ничто.

– Да, но это когда ты на своих ногах.

Обычно это Лоуренс цеплялся за Хоро.

Сейчас он нервничал, но совсем не так, как, например, если бы вел торговлю, пользуясь чьими-то чужими деньгами.

Обнимая Лоуренса, Хоро положила голову ему на плечо.

– Что ж, тогда мне остается лишь держаться крепче, да? Как ты всегда делаешь – отчаянно цепляешься, стараясь не заплакать.

– Да ладно тебе, я не плачу…

–Хе-хе-хе.

Дыхание от смешка Хоро пощекотало Лоуренсу ухо.

Он издал долгий, страдальческий вздох.

– Я не остановлюсь, даже если ты начнешь плакать.

– Я не –

Слова Хоро оборвались, когда Лоуренс хлестнул лошадь по спине. Та побежала, и колеса закрутились веселее.

Вопрос, плакала Хоро или не плакала, вероятно, станет впоследствии поводом для многих перепалочек.

***

Поездку можно было описать одним словом: «бодрящая».

На двуколку не поместишь много груза, и по устойчивости она уступает четырехколесным повозкам, зато ее скорость – это что-то чудесное.

Лоуренс нечасто пользовался этаким способом передвижения, но сейчас, когда еду желательно было доставить еще горячей, он был самым подходящим. Сидя на козлах и держа поводья, Лоуренс ощущал, будто правит не двуколкой, но пролетающей мимо картиной.

Хоро сначала нервно прижималась к Лоуренсу, но вскоре привыкла к качке. К тому времени, когда они подъехали к лесу, она уже стояла на дне повозки, положив руки Лоуренсу на плечи и весело смеясь в потоке обдувающего ее воздуха.

Под гнетом слухов о диких псах большинство людей на дороге смотрели настороженно; некоторые из них держали наготове мечи. При виде девушки в двуколке, смеющейся так беззаботно, их, должно быть, охватывало чувство стыда, что они так боялись каких-то там собак.

Лица людей, мимо которых проезжали Лоуренс с Хоро, начинали светиться от улыбок; многие путники махали им руками. Не раз и не два Хоро начинала махать в ответ и, потеряв равновесие, чуть не вываливалась из двуколки. Всякий раз ей приходилось поддушивать Лоуренса, сжимая его шею, чтобы удержаться, но хихиканье выдавало ее с головой, и Лоуренс совершенно не беспокоился.

С учетом ее живого характера было совершено неудивительно, что Хоро была в ярости, когда ей пришлось целый день провести в комнате.

Вдруг из леса донесся вой. Все на дороге застыли и повернулись в сторону деревьев.

Тогда Хоро тоже завыла, точно ожидала этого момента, и люди перевели потрясенные взгляды на нее.

Потом они осознали, видимо, свою трусость, и, словно признавая храбрость девушки в двуколке, завыли вместе с ней.

Лоуренс и Хоро прибыли в деревню Рувай, и поездка эта ни за что не доставила бы Лоуренсу столько наслаждения, будь он один.

Собравшаяся там толпа изумленно уставилась на двуколку, груженную не деталями водяной мельницы, но бутылями, закутанным в одеяла котлом и поверх всего этого – девушкой. Под многочисленными взглядами Лоуренс остановился и помог Хоро сойти. Она была так довольна, что Лоуренс не удивился бы, услышь он шелест хвоста.

Оставив Хоро расставлять вещи, Лоуренс направился на поиски деревенского старейшины – с ним необходимо было договориться. Сунув ему в руку несколько серебряных монет, он получил разрешение продавать в деревне еду, раз уж так вышло, что работники настолько заняты, что им даже воду из реки зачерпнуть некогда.

Как только Лоуренс и Хоро начали продавать ломти хлеба с мясом, вокруг образовалась толпа; здесь были не только торговцы, которые не взяли с собой пищу, опасаясь того, что может выйти из леса и забрать ее, но и простые селяне.

– Эй, вы! Не толпитесь! В очередь, становитесь в очередь!

Они резали и так тонко порезанное мясо вдвое, клали между двух ломтей хлеба и продавали. Только и всего – однако все равно они были слишком заняты, чтобы еще и вежливость проявлять. Причиной было прихваченное ими вино – Лоуренс считал, что его удастся продать за хорошие деньги. Разливать его требовало лишнего времени и усилий – вдвое больше, чем на все остальное. Лоуренсу уже доводилось заниматься подобным пару раз, однако он совершенно забыл об этой маленькой детали.

Они продали примерно половину всего, что привезли, когда сзади подошел мужчина – судя по виду, плотник.

– Мои ребята помирают с голоду, – сказал он.

Хоро, богиня пшеницы, всегда отличалась чувствительностью в вопросах еды. Она взглянула на Лоуренса, безмолвно потребовав, чтобы он пришел на помощь.

В котле еще оставалось мясо. Люди продолжали прибывать в деревню, так что, если Лоуренс останется здесь, он распродаст все довольно быстро.

Будучи торговцем, Лоуренс радовался, когда его товар раскупали. Ему казалось, что идти куда-то еще, чтобы добиться там того же результата, не имеет смысла. Однако затем он передумал.

Поскольку люди постоянно ходят от торгового дома до деревни и обратно, новости о том, что затеяли Лоуренс и Хоро, должны распространиться быстро. А значит, если он сейчас расширит рынок, продав часть еды ремесленникам, это сослужит добрую службу.

Обдумывая все это, Лоуренс погрузился в молчание; однако тут же его вернула к реальности Хоро, легонько наступив ему на ногу.

– Что-то у тебя стало хитрое лицо, – заметила она.

– Я ведь торговец, – ответил Лоуренс. Поместив кусок мяса между двух ломтей хлеба и передав его покупателю, он накрыл котел крышкой и повернулся к ремесленнику.

– У меня осталось человек на двадцать. Достаточно?

***

Работавшие на берегу ремесленники слетелись, точно голодные волки.

Торговый дом Оома, взявшийся за строительство из-за своей безграничной жажды наживы, нанял этих людей, но не обеспечил их ни пищей, ни жильем, поэтому людям пришлось довольствоваться лишь ужином, которым их из добросердечия угостили селяне.

Более того, поскольку работа оплачивалась сдельно и ее следовало завершить к назначенному сроку, ремесленникам не хотелось терять время на то, чтобы идти за едой в деревню. Даже узнав о приезде Лоуренса и Хоро, они лишь коротко и печально посмотрели в их сторону, а потом вернулись к работе. А те, кто занимались внутри здания мельницы – например, устанавливали валы, – даже не выглянули наружу.

Лоуренс взял бутыль с вином, а Хоро – тачку, в которой местные женщины возили тяжелые вещи. Туда она поставила котел и бадью с хлебом. Потом они переглянулись.

Торговать им явно придется стоя.

– Что, и все? Это же страшно мало! – так говорил каждый, кому они продавали хлеб с мясом; однако жалобы всегда сопровождались улыбками.

Любой плотник, за исключением тех, кто жил под крышей мастерской, обожал хвастаться кошмарными условиями, в которых он работал. Поэтому, хотя каждый из них страдал от голода, никто не требовал для себя больше хлеба или мяса.

Более того – они просили Лоуренса накормить как можно больше людей. Чтобы построить хорошую мельницу, требовалось много народу. И если хоть один свалится от голода, худо придется всем – так они объяснили. Хоро провела столько времени, наблюдая за тем, как люди работают в пшеничных полях, что явно прониклась сочувствием.

И она не только сочувствовала. Она получала несомненное удовольствие, болтая с работниками, и Лоуренс не мог не заметить, что она наливает больше вина, чем обычно.

Разумеется, он ничего не сказал.

– Сюда два куска хлеба, пожалуйста! – раздался возглас из одного из зданий, где уже были установлены жернова.

Вокруг все было покрыто тонкой пылью – но это была не мука, а опилки: даже сейчас, когда к мельнице подошли Лоуренс и Хоро, там внутри продолжали пилить доски.

Хоро несколько раз чихнула и решила подождать снаружи. Возможно, ее острое обоняние не перенесло бы того, что ожидало внутри.

Лоуренс отрезал два куска хлеба и поднялся по крутой лестнице.

Ступени у него под ногами тревожно скрипели, и между его головой и потолком было совсем мало места. Мужчины, все покрытые мелкими опилками, сражались с пилами и напильниками, готовя шестерни для подсоединения к валу.

– Я принес хлеб!

Внутри водяной мельницы может быть на удивление шумно, и в этой конкретной было шумно – в маленьком помещении скрипы и стоны вращающегося вала, казалось, заглушали все.

Однако на выкрик Лоуренса двое мужчин среагировали мгновенно – они разом подняли головы, а потом ринулись к нему с поразительной быстротой.

Позже Хоро рассмеялась, когда Лоуренс сказал ей, что испугался, что те двое скинут его с лестницы.

Когда Лоуренс вздохнул – ему хотелось бы, чтобы Хоро чуточку сильнее за него беспокоилась, – она медленно и ласково смахнула опилки с его лица и улыбнулась.

Водяное колесо вращалось; его лопасти поднимались, опускались, поднимались вновь.

Подобно молоту, приводимому в движение этим колесом, Хоро с легкостью разбила оборону Лоуренса.

– Ну, думаю, нам пора возвращаться.

– Да. Хорошо, что мы разделили мясо и хлеб еще надвое, – так мы почти до всех добрались.

Хоро шла рядом с двуколкой, груженной винными бутылями и котлом; на груди у нее покачивался деревянный зайчик, подаренный одним из плотников.

– Давай сейчас вернемся в деревню, договоримся на следующий раз, и завтра к середине дня заработаем вдвое больше, чем сегодня.

– Мм. Кстати, сколько мы заработали?

– Ну… погоди минуту… – Лоуренс посчитал на пальцах, и полученная им сумма оказалась на удивление маленькой. – Когда поменяем деньги, выйдет около четырех тренни, не больше.

– Всего четыре? Но мы же так много продали!

Кошель Лоуренса раздувался от медяков, но медяками много не наберешь, сколько бы у тебя их ни было.

– Я бы с удовольствием назначил цены повыше, если бы мы продавали жадным торговцам, но с ремесленников много не возьмешь. Такие дела.

Поскольку продавать еду ремесленникам предложила именно Хоро, спорить она не могла и потому лишь раздосадованно поджала губы.

Конечно, торговля с людьми, выказывающими такую признательность, приносила и иную прибыль, помимо денег. Даже когда доходы были малы, а опасности велики, Лоуренс редко отказывался от торговых поездок в отдаленные деревушки: его пленяло чувство, посещавшее его, когда он привозил селянам то, в чем они отчаянно нуждались.

Лоуренс положил руку на голову Хоро и потрепал ее чуть грубовато.

– В любом случае, завтра мы возьмем вдвое больше еды и получим вдвое больше прибыли. А если договоримся обо всем заранее, то сможем торговать и ночью – так сможем заработать еще вдвое. Персики в меду будут нашими – ты и глазом моргнуть не успеешь.

Хоро кивнула на слова Лоуренса, и практически одновременно с кивком у нее заурчало в животе.

Ее уши щекотно дернулись под рукой Лоуренса, и он поспешно убрал руку. Притворяться, что он не слышал урчания, было бесполезно, поэтому он искренне хихикнул.

Хоро собралась было игриво хлопнуть Лоуренса по руке, но не успела: именно в этот момент живот Лоуренса тоже заурчал.

Продавая хлеб и мясо, они оба были в постоянном напряжении, и это приглушало голод, но теперь он вернулся с удвоенной силой. Лоуренс и Хоро встретились глазами. Лоуренс вновь улыбнулся, и сердитое выражение лица Хоро тотчас помягчело.

Лоуренс огляделся по сторонам, потом потянулся в двуколку.

– Что там? – поинтересовалась Хоро.

– Ничего особенного, – ответил Лоуренс. Он снял с котла крышку и достал прилипший к стенке последний кусок мяса, а потом из бадьи – ломоть хлеба. – Я вот это сохранил. Подумал, что мы сможем это съесть на обратном пути.

Обычно Лоуренс продавал все, что могло быть продано, а когда был голоден – съедал все съедобное, что попадалось под руку. Никогда прежде он не задумывался о том, чтобы сохранить еду, годную для продажи, и съесть ее самому.

Засаленным ножом Лоуренс разрезал мясо надвое; хвост Хоро завилял.

– Но, ты.

– Что?

– По-моему, ты опять упустил кое-что важное.

В дешевой баранине было много хрящей, поэтому на разрезание ушло некоторое время, однако в конце концов Лоуренс поднял глаза на Хоро.

– Кое-что важное?

– Мм. Если ты собирался это сделать с самого начала, мог бы выбрать мясо получше. Этот кусок еле пригоден.

Конечно, полагаться на то, что Хоро будет страдать, пропустив обед, было бы наивно. Скорее всего, она время от времени, улучив момент, таскала кусочки мяса.

Лоуренс вздохнул.

– Я не заметил, – с грустной улыбкой ответил он.

Разрезав хлеб надвое, он положил на каждый по куску мяса и, всего миг поколебавшись, вручил бОльшую порцию Хоро.

Ее хвост был честен, как у щенка, и в этот раз, как ни странно, язык тоже.

– Теперь я отлично понимаю, почему ворчали те плотники. Это действительно страшно мало.

– Ты просто изнежилась. Когда я только стал бродячим торговцем, мне иногда приходилось есть семена и древесные почки, чтобы с голоду не околеть.

Хоро звучно впилась зубами в хлеб с мясом, одарив Лоуренса лишь раздраженным взглядом, потом принялась шумно жевать.

Лоуренс убрал нож, положил на место крышки от котла и бадьи и, взяв свою порцию хлеба с мясом, зашагал, помогая лошади тянуть повозку.

– А ты нудишь, как старик, – Хоро выбрала не очень-то приятные слова, проглотив то, что было у нее во рту.

Если Мудрая волчица, возраст которой исчислялся веками, говорит такое, значит, так оно и есть.

– Хотеть есть побольше и повкуснее – только разумно. Как деревья хотят расти вверх и в стороны.

Даже заведомая софистика вроде этой звучала разумно, когда ею пользовалась Хоро. Это было несправедливо.

Первую половину своей порции жадная Хоро сожрала за один укус, но, похоже, ей не хотелось заканчивать все так быстро, и дальше она стала откусывать понемножку.

Глядя на эту детскость, Лоуренс не удержался от вопроса:

– Ты была настолько голодна, да?

Если бы он дал Хоро лишь эти слова, вероятно, в ответ получил бы лишь сердитый взгляд. Но сейчас она смотрела скорее вопрошающе, чем сердито, потому что вместе со словами Лоуренс протянул ей кусок хлеба.

– Господь велит нам делиться с ближним.

Хоро секунду пристально смотрела на него, потом сунула в рот остаток своей порции. Протянутый Лоуренсом хлеб исчез из его руки в следующий же миг.

– Ммф… иногда даже ты… мм… умудряешься вести себя как достойный самец.

Глядя, как Хоро говорит, одновременно жуя вторую половину своего куска хлеба с мясом и, вероятно, желая как можно быстрее запустить зубы в новую порцию, Лоуренс почувствовал, что ему большего и не надо.

Он улыбнулся, вспомнив одно старое изречение о еде.

– Но так точно можно? – спросила Хоро, держа в руках оставшийся кусок хлеба.

Что-то в ее позе заставило Лоуренса заподозрить, что еду она не выпустит в любом случае; однако она спросила, а значит, он должен выбрать слова для ответа. Уже начав говорить, он осознал, что его слова связаны с теми, которые произнесла Хоро два дня назад.

– Конечно, можно.

– Мм. Ну, если так…

– Я уже сыт.

Хоро застыла, и у нее отвалилась челюсть; лишь глаза чуть дрожали, глядя на Лоуренса.

– Что такое? – спросил он; глаза Хоро забегали, потом снова уставились на него.

– А, так ты уже поел, значит? А я-то решила, что ты в кои-то веки проявил деликатность… – пробурчала она.

– Помнишь, что ты говорила совсем недавно? – ответил Лоуренс.

– …А? Я? Что ты?..

Обычно Хоро своими головоломками ставила в тупик Лоуренса, а не наоборот. Глядя на ее замешательство, Лоуренс вынужден был признать, что понимает всю притягательность такого занятия. Он всегда считал, что Хоро это делает из зловредности, но теперь, когда ему самому представилась такая возможность, понял наконец, почему ей это так нравилось. Хоро закрыла рот и принялась сконфуженно переводить взгляд с хлеба на Лоуренса и обратно.

Единственное, что могло бы сделать ситуацию еще лучше, – немножко вина; однако вода, которую Лоуренсу придется выпить потом, чтобы прояснить голову, вероятнее всего, будет отравлена.

Решив, что время пришло, Лоуренс процитировал то самое изречение путешественников:

– Чтобы пища была вкусной, удвой плату. Чтобы насытиться, удвой количество еды. А что нужно сделать, чтобы удвоить удовольствие от трапезы?

Лоуренс вспомнил загадку, которую задала ему Хоро, когда разглядывала жарящуюся свинью. Он улыбнулся и продолжил:

– Нужна хорошая компания. Смотреть, как ты наслаждаешься хлебом, для меня уже достаточно.

Он по-прежнему улыбался; Хоро опустила голову, явно изрядно смущенная. Конечно, Лоуренс вовсе не собирался на нее нападать; ему действительно было приятно смотреть, как она смакует свой хлеб.

Поэтому, вместо того чтобы велеть ей есть и ни о чем не беспокоиться, он игриво похлопал ее по голове.

Хоро отпихнула его руку в сторону и протянула свою.

– Думаешь, после этих слов я смогу съесть все?

В ее руке был оторванный кусочек хлеба.

Она не разделила порцию пополам – просто поспешно оторвала часть в искренней попытке договориться сама с собой. Очень в стиле Хоро.

Если бы она действительно решила съесть весь хлеб, Лоуренс бы все равно не возражал, но…

Лоуренс собрался так и сказать, однако Хоро выбрала именно этот момент, чтобы подколоть его:

– Было бы неправильно оставить все удовольствие тебе.

Лоуренс был готов сказать Хоро, что она может не беспокоиться о том, чтобы съесть весь хлеб, но сейчас она сделала с ним то же, что он до того сделал с ней.

– Или ты думаешь только о себе?

Она была Мудрой волчицей, и не только по прозвищу.

Если Лоуренс сейчас ей откажет, это будет свидетельством его себялюбия.

Поэтому Лоуренс благодарно принял кусок, который она с такой неохотой отломила, и с поклоном ответил:

– Спасибо.

– Мм, – Хоро гордо кивнула, расправив плечи. Потом впилась зубами в свой хлеб, словно весь этот разговор был ниже ее достоинства.

Лоуренс тоже съел свой кусок, потом отряхнул руки от крошек.

Хоро, будто ждавшая этого самого момента, тут же обхватила его ладонь своими.

Лоуренс был удивлен, но не настолько сильно, чтобы сделать какую-нибудь глупость – например, перевести на нее взгляд. Он лишь молча улыбнулся и сжал ее ладонь в ответ.

Был приятный зимний день; беззвучие нарушал лишь стук копыт.

Волчица и дар цвета закатаПравить

С точки зрения путешественника, городки и деревеньки – места, где его ждет краткий, но драгоценный отдых и где он может запастись всем необходимым.

«Все необходимое» не сводится лишь к пище и топливу. Нужны вещи и приспособления для починки повозки и одежды, а также сведения о том, хороша ли дорога впереди и безопасна ли она.

Чем больше людей путешествует вместе, тем больше вещей им нужно и тем больше работы необходимо выполнить.

Это вдвойне справедливо, если один из путешественников – себялюбивая принцесса.

Лоуренс остановился, чтобы купить топливо, совершенно необходимое для ночевок в открытом поле, но его спутница лишь наморщила бровь.

– …Это твои деньги. Ну и трать их как хочешь.

Если бы Хоро закончила эти слова повышенной, вопрошающей интонацией, Лоуренс бы хоть насладился тем, как очаровательно его обвели вокруг пальца, но ее фраза, произнесенная ровным голосом, оставила другое впечатление.

Лоуренса это удивило; впрочем, не приходилось сомневаться, что Хоро, его спутница, вполне могла говорить слова, прямо противоположные ее истинным чувствам.

– Тебя что-то смущает?

– Ничего, – кротко ответила Хоро, глядя в сторону. На голове у нее была косынка, на плечах – накидка, вокруг шеи – лисий шарф, на руках – перчатки из оленьей кожи; в общем – типичная городская девушка. Кроме того, по спине стекала волна густых русых волос, каким позавидовала бы любая аристократка. Красота Хоро притягивала взгляды едва ли не всех прохожих.

Поэт сказал бы, что женщина прекраснее всего в юные годы, но Лоуренс знал истину.

Хоро была не городской девушкой, она была не в юношеском возрасте, а главное – она вообще не была человеком. Если снять с ее головы косынку, под ней обнаружилась бы пара волчьих ушей, а балахон скрывал под собой великолепный звериный хвост.

Она была существом, обитающим в пшенице и дарующим селянам обильные урожаи; в давние годы ее почитали как богиню. Возраст ее исчислялся веками, а истинным обличьем была гигантская волчица.

Хоро, Мудрая волчица из Йойтсу.

При каждой возможности она, выпятив грудь, гордо декламировала эти имена; Лоуренсу оставалось лишь вздыхать. Когда он звал ее Мудрой волчицей, это всегда заставляло его самому себе казаться ничтожным.

– До следующего города не так уж далеко, и сейчас не холодно. Пару дней ты на холодной еде перетерпишь, ведь так?

– Я уже сказала, трать как хочешь.

– …

Лоуренс и Хоро стояли перед лавкой, где продавалось топливо, необходимое путешественникам для света и тепла. Впрочем, не только путешественникам – много кто покупал дрова, сложенные высокой поленницей перед лавкой; очень хорошо продавался и другой товар, находящийся рядом с дровами.

Конечно, он давал более слабый огонь, чем дрова, да и о запахе нельзя было забывать. Если вспомнить, что нос Хоро куда чувствительнее человеческого, станет ясно, что для нее это серьезное испытание.

Но – такая дешевизна.

Торговцы закроют глаза почти на любые недостатки товара, если он достаточно дешев. Да, и заткнут носы.

Что же привело Хоро в столь дурное настроение? Что было намного дешевле, чем дрова? Торф.

– Ну так что будешь брать? Ты же не будешь весь день маячить перед моей лавкой?

Владелец заведения положил руку на поленницу и натянуто улыбнулся.

Он, похоже, немного сочувствовал проблеме Лоуренса с его чересчур разборчивой спутницей и в то же время забавлялся, глядя, как Лоуренс получает то, чего заслуживает.

Лоуренс и сам неоднократно испытывал подобные чувства во времена своих одиночных странствий, потому винить этого человека он не мог. Путешествие с такой привлекательной девушкой, как Хоро, частенько вызывало зависть окружающих. Однако если зависть станет слишком большой проблемой, Лоуренс не сможет нормально вести торговлю, поэтому ему не следовало выглядеть слишком довольным – особенно имея дело с неприятными типами вроде этого, которые явно получают удовольствие, глядя, как он мучается.

Имея перед собой гордую Хоро, которая стояла к нему спиной, сложив руки на груди, – ну вылитая избалованная аристократка! – Лоуренс был вынужден отложить вопрос с топливом.

– Мои извинения. Я вернусь попозже.

– Когда тебе будет угодно, – ровным голосом ответил продавец. Вежливыми были лишь слова. Это напомнило Лоуренсу манеру Хоро.

К Хоро, похоже, вернулось отличное настроение тотчас, как они отошли от лавки.

– Теперь еда? Идем, идем! – заявила она, ухватив Лоуренса за рукав и потянув его вперед.

Со стороны это выглядело так, словно бродячему торговцу повезло привлечь внимание городской девушки, но Лоуренс лишь вздохнул, как обычно.

Когда речь заходила о еде, убедить в чем-либо Хоро становилось крайне трудно – труднее, чем с топливом.

– У тебя все на лице написано, – с ухмылкой произнесла Хоро, и при виде ее янтарных глаз, хитро глядящих на него снизу вверх, Лоуренс невольно остановился.

Волчица видела его насквозь.

– Я слышала, следующий город крупнее. Так что здесь я не буду настаивать ни на чем роскошном.

– Это означает, что ты будешь настаивать в следующем городе.

Хоро зубасто ухмыльнулась; на это у Лоуренса ответа не нашлось.

Сражение предстояло в любом случае, так что Лоуренс решил на этот раз последовать за Хоро.

– Ладно, я с благодарностью приму твою бережливость.

– Мм.

Хлеб они купили ржаной, а не пшеничный, причем из дешевой ржаной муки (с добавлением муки из бобов и орехов). Из овощей взяли репу и морковь, а также жареную чечевицу. Мех наполнили вином не лучшего качества, но по крайней мере достаточно чистым.

Все это обошлось дешевле обычного, однако дороже, чем черствый овсяный хлеб и кислое вино, которыми Лоуренс довольствовался прежде.

Занимаясь покупками, Лоуренс заметил, что Хоро разглядывает сушеные фрукты и жареные семечки. Решив, что ему лучше поспешить, пока Хоро не отныла у него что-нибудь еще, он подал продавцу почерневший серебряк и получил несколько медяков сдачи. И тут он вспомнил кое-что.

– О, прошу прощения – не мог бы ты выдать мне сдачу вот этими медяками?

– Этими? А, шюми? Собираешься ехать через северный лес, да?

– Да. Там есть деревня лесорубов, если память меня не подводит.

Различных медных монет, на которые покупаются припасы в дороге, не счесть. Что до того, почему это вообще имеет значение… можно лишь попробовать вообразить, что будет, если попытаться расплатиться деньгами одного города в другом, когда эти города враждуют.

– Думаю, она слишком мала, чтобы называться даже деревней, но сейчас, пожалуй, там должно быть людно – все хотят закончить работу до больших снегопадов. Да, курс обмена будет вот такой.

Всякий, кто зарабатывает на жизнь торговлей, должен разбираться в десятках различных монет, которые ходят по рукам менял.

Названый продавцом курс был не очень привлекателен, однако Лоуренс все равно не должен был остаться в убытке.

Он согласился и взял монеты шюми (они были меньше, но толще), после чего покинул лавку.

– Вы, торговцы, трудный народ, – заявила Хоро, оказавшись на улице.

Лоуренс положил руку ей на голову.

– Не такой трудный, как ты. Так, теперь займемся починкой повозки и попробуем разузнать про дорогу впереди, – он отсчитывал задачи на пальцах.

Хоро взглянула на него снизу вверх, совсем по-детски. Если он сделает вид, что не замечает ее, она будет сердиться.

Лоуренс вздохнул и сдался.

– Да, и ужин тоже.

– Мм. Ничего нет лучше таверны, если хочешь узнать о дороге. Это жизненная необходимость.

Тяжело спорить с Мудрой волчицей.

***

Лоуренс поднялся по лестнице постоялого двора как раз тогда, когда несколько других путешественников спускались. Один из мужчин приветственно приподнял шляпу и улыбнулся Лоуренсу сочувственно-страдальческой улыбкой.

Причина улыбки была вполне очевидна.

Солнце еще даже не село, но лицо Хоро, которую Лоуренс нес на руках, было совсем красным.

– Сколько уже раз мне приходится тащить на себе некую волчицу, которая чересчур много съела и выпила, хмм?

– Уааа…

– Тебе повезло, что я не увлекаюсь ростовщичеством, а то ты была бы уже раздета.

Не без труда он дотащил Хоро до комнаты. Уложив волчицу на кровать, он снял с нее косынку и накидку – это стало для него уже привычным занятием. Он так приноровился – кто будет его винить, если он и впрямь разденет Хоро донага? Несколько раз уже такая мысль посещала Лоуренса, но он не воплотил ее в жизнь ни разу.

Хотя Хоро и застонала, лежа на кровати, лицо ее было живым воплощением сытости.

– Ох уж, – с улыбкой пробормотал Лоуренс. Погладил ее щеку пальцем – и большего для удовлетворения ему было не надо.

– Так.

Они приехали в городок довольно рано, и потому Хоро потеряла сознание от избытка выпитого раньше обычного. Снаружи было еще светло, и, если ставни открыть, в комнате вполне можно было работать без свечей.

Лоуренс положил на стол нож, кошель и карту и лениво принялся за работу.

Сначала он проверил нож – убедился, что клинок остер и рукоять обтянута туго. В основном этим ножом Лоуренс пользовался при еде, но в дороге он может понадобиться и человека порезать, и зверя убить.

Когда речь идет о том, что может спасти жизнь, не будет преувеличением сказать, что нож полезнее любой молитвы Единому богу.

Что до пользы карты – ее иметь ненамного лучше, чем ходить в шорах, однако если у тебя есть хотя бы смутное представление о том, что тебя окружает, хуже от этого не будет. Особенно если учесть, что завтра Лоуренс и Хоро поедут через лес, где не видно горизонта.

Из своего опыта Лоуренс знал, что присутствие Хоро Мудрой рядом с ним само по себе отнюдь не гарантирует легкой дороги, но по крайней мере он может не волноваться насчет нападения волков. С учетом того, что Хоро в своем истинном обличье может с легкостью проглотить его целиком, бояться каких-то лесных волков даже смешно.

Это действительно чуть улучшало его настроение.

Когда Лоуренс путешествовал один, всякий раз, когда ему приходилось проезжать места, где водятся волки, медведи и другие опасные звери, он запасался всеми талисманами и оберегами, какие только мог найти.

Говорят, звери терпеть не могут запаха металла – и он носил на себе предметы из свинца. Говорят, их отгоняет шум – и он целыми днями звонил в колокольчик. Он делал щедрые пожертвования Церкви за молитву о безопасной дороге. Он даже купил талисман с именем святого, который читал проповеди волкам.

Но что бы он ни делал, волки нападали, когда им заблагорассудится.

Несмотря на все, через что ему пришлось пройти, сейчас Лоуренсу было немного грустно, что больше ему нет надобности беспокоиться из-за нападений. Человек – странное создание.

Тем не менее лучше всего со зверьем не сталкиваться и поменьше полагаться на Хоро. Потому что Хоро иногда, похоже, стыдилась того, что она не человек, и было бы нехорошо просто посылать ее отгонять волков.

После карты Лоуренс занялся содержимым своего кошеля, в котором было самое полезное, что могло помочь отогнать волков: медяки шюми, полученные им в качестве сдачи при различных покупках в городе.

Маленькие и толстые, они идеально подходили для того, чтобы стесывать медь с краев, однако, в отличие от других похожих монет, которые со временем становились мало похожи на те, какими были изначально, эти остались в основном целы.

Причина крылась в изображении на монетах шюми.

Лоуренс взял одну монету из кучки и, подняв, вгляделся. На красном металлическом диске был изображен зверь.

– Значит, теперь ты этих собираешь, да?

От неожиданности Лоуренс едва не выронил монету. Не было ни звука шагов, ни каких-то других сигналов, что она так близко.

Хоро рыгнула (в воздухе разошлись винные пары) и облапила Лоуренса со спины.

– Вижу, ты понял наконец, как я красива. Мм. Да, это хорошо.

– Да, да. Осторожно!

Лоуренс схватил пошатнувшуюся Хоро за руку, и она довольно улыбнулась.

Даже когда Хоро была пьяна, от такой ее улыбки Лоуренс не мог не покраснеть.

– Что – воды хочешь?

– Мм… в горле жжет…

Это была уже обычная история. Лоуренс встал со стула, усадил на него Хоро и пошел за кувшином с водой.

Он подал ей кувшин, и Хоро принялась жадно пить; струйка воды потекла из уголка рта.

Хоро всегда заявляла, что у волков нет щек и что она проливает воду, потому что никак не может привыкнуть к человеческому рту, однако Лоуренс сомневался, что это правда. Она просто была невоспитанной.

– Ффууу… – и она снова рыгнула.

– Теперь лучше?

– Мм… ужасно крепкое было вино. У меня до сих пор в горле сухо, – ответила она и снова принялась пить. Проливалось очень много.

Лоуренс предложил ей платок, чувствуя себя лакеем, но тут он понял кое-что: в вино добавили много имбиря, чтобы скрыть его низкое качество.

– Даже если бы ты заказала вино получше, оно пропало бы впустую, если бы ты так много проливала, – заметил Лоуренс, и Хоро наградила его взглядом, который заставил его заподозрить, что ее опьянение уже в прошлом. Но потом уголок ее губы изогнулся вверх. Она явно решила дальше тему не развивать.

– Если тебе уже лучше, то подвинься. Уже темно, надо зажечь свечу.

Хоро несколько раз перевела взгляд с Лоуренса на стол и обратно, потом с неохотой встала. Однако возвращаться в постель она явно не собиралась; вместо этого она уселась на уголок стола.

– А ты что делаешь? Хочешь намекнуть на что-то, э?

– Ты хочешь, чтобы я сейчас ответил, что это в тебе совесть заговорила?

– Пфф. Ну, я же ни на что не годная обжора, да? – Хоро еще разок глотнула из кувшина, потом легонько тюкнула им Лоуренса в висок.

Лоуренс, не споря, взял у нее кувшин и поставил на стол. Нет неприятнее существа, чем язвительный пьяный. Особенно если этот пьяный – настолько хороший лицедей, что невозможно определить, насколько он пьян на самом деле. Спорить с таким равносильно самоубийству.

Чтобы не угодить в очередную ловушку Хоро, Лоуренс вернул свое внимание к монетам.

– Завтра мы поедем через деревушку лесорубов. Это мы там продадим.

– …Продадим?

Хоро взглянула на него подозрительно, и ее можно было понять.

Ведь на столе лежали монеты, а монеты нужны, чтобы покупать, не продавать.

– Именно. Продадим.

– Но… это ведь деньги, да?

– Деньги тоже можно продавать. В старые времена… может, не такие старые, как ты, но все равно старые… монеты продавали кузнецы, сговорившиеся с менялами.

Глаза Хоро оставались затуманенными от вина, но в ней пробудился интерес, и она подобрала один из кругляшей.

– Монеты, которые выпускали легендарные короли, или монеты, которые ходили близ монастырей, где жили святые целители. Еще часто встречаются монеты, в которых проделаны дырки, чтобы их можно было носить на шее, на шнурке. Я даже слышал, что монеты используют в рукоятях мечей.

Монета, которую держала Хоро, была из приморского королевства; на ней красовалось изображение корабля и башни. Хоро прижала монету к груди обеими сторонами по очереди, всякий раз изучая, как она выглядит.

– Эта монетка мелковата – те, которые носят на шее, обычно крупнее. Тебе… подошел бы вот такой размер, мне кажется.

Лоуренс подобрал монету нужного размера и поднес к груди Хоро. Это был ничем не примечательный кусочек тусклого серебра, но, как ни странно, на груди Хоро он казался древним творением серебряных дел мастера.

Старая поговорка гласит: «Одеяние красит человека». Но с этой девушкой все было наоборот: на ней все смотрелось хорошо.

– Хех. Так что, мы можем проделать в ней дырку? – весело спросила Хоро, поднеся монету к глазам.

Секунду Лоуренс мучился, потом превратил сердце в камень и отобрал монету.

– Если мы это сделаем, она перестанет быть деньгами.

– Пфф.

– У тебя все равно на шее твоя драгоценная пшеница, разве нет? С ней ты монетку носить не сможешь.

Хоро с тоской смотрела на монету, которую забрал Лоуренс, но при этих его словах озадаченно склонила голову набок.

– Хм?

– Священное писание запрещает ростовщичество. Там сказано, что давать деньги в рост – все равно что сеять их в поле.

Хоро смотрела с сомнением; однако все же она была Мудрой волчицей. Приняв умный вид, она начала обдумывать услышанное. Впрочем, вино все еще дурманило ей рассудок, и скоро она сдалась.

– …Что это означает?

– Монеты не пускают побегов, не приносят цветов. Хуже того: они металлические и потому отравляют землю; все остальное, что там посажено, вянет. В общем, Священное писание таким вот образом запрещает брать лихву и рассказывает о том, что деньги – зло.

– Мм, – волчьи уши на голове Хоро резко задергались, и она кивнула, приняв объяснение. – Я никак не могу допустить, чтобы моя пшеница завяла, верно?

Лоуренс тоже подумал, как это сказалось бы на и без того хрупкой фигурке Хоро, однако говорить об этом не стал. В конце концов, у него была всего одна жизнь.

– Ладно, так почему ты сможешь продать эти? – и Хоро указала на монеты шюми с изображением волка.

– Эти? Ну… – Лоуренс запнулся, но быстро пришел в себя и дал хороший ответ торговца: – На них изображен волк.

– О? Ну да, вижу. Выглядит довольно хорошо, – довольным голосом произнесла Хоро, взяв одну из монет и покрутив в руке.

Ее хорошее настроение было, похоже, не из-за вина. Ей нравилось изображение волка. Почему бы и нет? Разумеется, одинокий странник, которого занесло далеко от родины, будет рад, наткнувшись на монету, где изображен кто-то знаменитый из его родного края.

Но Лоуренс нарочно не стал углубляться в подробности. Хоро казалась такой счастливой, сидя на углу стола и колыхая хвостом. Не было нужды говорить все.

– Давай, ты. Что в этих монетах?

Вопрос загнал Лоуренса в тупик.

– Дают храбрость, быть может? Или… удачу? Нет, это все волки вроде меня, так что… – Хоро сама принялась размышлять вслух.

Он не мог ей сказать. Не мог сказать, что монеты эти – оберег от волков.

– Хмм. И ты, кажется, сказал, что собираешься продать их в деревне лесорубов?

– Д-да, так и есть.

– Это значит… – и Хоро погрузилась в раздумья, как пловец в воду.

Лоуренс мог лишь отвернуться и закрыть глаза. Ее прозвище «Мудрая волчица» было дано не просто так, и, как он и ожидал, Хоро быстро нашла ответ.

Ее хвост застыл, и она положила монетку, с которой играла, обратно на стол.

– …Мм. Да, я так и думала, что тут что-нибудь такое, – сказала она, должно быть, из деликатности.

Она словно признавала, что людям и волкам суждено быть вечными врагами.

– Я что хочу сказать, понимаешь, есть еще монеты-обереги от разбойников, и –

– Ты, – заявила Хоро с тоскующей улыбкой и коротко вздохнула. – Если ты так сильно будешь за меня беспокоиться, мне будет еще более одиноко.

Она спрыгнула со стола и вернулась в кровать. Говорить ей что-либо было уже поздно. Ее тело исчезло под одеялом, потом за ним последовал и хвост.

Лоуренс был неосмотрителен.

Он должен был знать заранее – с этой мыслью он вздохнул и принялся раскладывать монеты по разным мешочкам.

В следующий миг ему кое-что пришло в голову.

– Эй – а кстати, – произнес Лоуренс, откинувшись на стуле и балансируя на его задних ножках. Обернувшись, он увидел, что Хоро смотрит на него, явно недоумевая, о чем это он. – Если ты рядом, мы ведь можем сделать целое состояние на оберегах от волков?

Иногда упрямство приводит к очень натянутым улыбкам. Но улыбка есть улыбка; иногда и такой достаточно, чтобы небеса очистились.

Уши Хоро дернулись.

– Ну, – сказала она, перевернувшись в постели, так чтобы оказаться к Лоуренсу лицом. – И что ты задумал?

Она могла быть даже более себялюбивой и по-детски упрямой, чем казалась, но сейчас она предоставила Лоуренсу такую великолепную возможность исправиться, что не воспользоваться ею был бы грех.

Ни у кого в мире не было лучшей спутницы, чем у Лоуренса.

– Ну, скажем… – задумчиво произнес Лоуренс, устремив взгляд в пространство. – Может быть, кто-то будет издавать звуки, которые их напугают?..

– Иногда нам неприятны высокие звуки… но они могут как отогнать волков, так и привлечь.

Хоро всегда смотрела в корень.

– А что насчет молитв Господу?

– Они подействуют, конечно, но только если этот Господь будет каждый день давать волкам еду.

– А что насчет слухов, что волки не выносят запах металла?

– Металл… – Хоро уселась прямо, как будто они наконец наткнулись на тему, стоящую обсуждения. Она закрыла глаза и склонила голову набок. – Это может более-менее сработать.

– Значит, свинцовый передник поможет?

Лоуренсу доводилось видеть ремесленников, которые носили такие штуки.

– Хмммм.

– Я часто слышал, что на рыцарей и наемников в доспехах трудно нападать.

– Это из-за того, что у них длинные копья, разве не так? С ними даже мне непросто. Но мечи – иногда я даже не замечаю, есть ли у них мечи, прежде чем прыгаю.

Каждый из ее ответов звучал совершенно разумно.

Лоуренс задумался.

– А что если что-то просто будет плохо пахнуть?

– Да. Некоторые травы просто ужасно воняют. Это было бы хуже всего.

Лоуренсу вспомнилось несколько названий растений. В том числе довольно дешевых.

Солнце скоро должно было сесть, но даже если лавки торговцев пряностями уже закрываются, их товары легко различить просто по запаху.

– Может, прогуляемся? Заодно у тебя вино немного выветрится.

– Мм. Прямо сейчас? – Хоро в первый момент удивилась, но тут же передумала. – Почему бы и нет?

– Отлично.

Лоуренс привел вещи в порядок и встал; Хоро смотрела на него с улыбкой. Потом тоже выбралась из постели.

– Но давай не будем торопиться? – предложила она, взяв Лоуренса за руку.

***

Западное небо было багряным, восточное уже стало темно-синим. Люди на улицах, обмотав лица шарфами по самые глаза, торопились закончить дневные дела и вернуться домой.

Разносчица в таверне, где Хоро совсем недавно пила и веселилась, вешала у входа масляную лампу; увидев Лоуренса и Хоро, она помахала им рукой.

– …

Когда Лоуренс вернул ей взгляд, рука Хоро сжала его руку крепче – обычная шутка. Так или иначе, у разносчицы едва ли было время одарить бродячего торговца чем-то большим, нежели простым вежливым приветствием. Посетители прибывали, и она поспешила внутрь – видимо, кто-то ее позвал.

– Если уж на то пошло, я бы сказал, что она с нами поздоровалась благодаря твоим подвигам выпивохи, – заметил Лоуренс.

– Хоо. Если так, она помахала бы пустой кружкой, а не рукой.

– Значит, я в ответ должен был помахать своим полегчавшим кошелем?

– Хе-хе. Да, именно так.

С этой перепалочкой они шли по сумеречному городу.

Летом первый час после захода солнца часто казался Лоуренсу чересчур меланхоличным, и потому Лоуренс его не любил; зимой же было все наоборот.

Воздух прохладен и сух; тому, кто весь в пыли после трудового дня, приятно думать, что его ожидает вкусная еда и питье где-нибудь в теплой комнате под светом лампы. Примерно так же, должно быть, считала и Хоро; именно это чувство заставляло ее таскать Лоуренса по тавернам и опустошать его кошель.

Такие мысли гуляли в голове у Лоуренса, пока он шел бок о бок с Хоро; наконец они подошли к некоему зданию. С крыши свисала вывеска с глиняной ступкой – это показывало, что здесь аптека.

В большинстве городов травы и пряности продают аптекари.

Вот и здесь с крыши свисали пучки трав сомнительного происхождения, а внутри тесной лавочки виднелись корзины с еще большим количеством трав.

Еще глубже аптекарь, наклонившись, прибирался после рабочего дня. Увидев Лоуренса с Хоро, он виновато улыбнулся и, выпустив изо рта белое облачко, сказал:

– Покупатели, в такой час? Я уже собираюсь закрывать.

– Можно мы чуть-чуть посмотрим?

– Если только чуть-чуть, – ответил аптекарь, поправляя флакончики и бутылки на полке.

– Благодарю, – с улыбкой произнес Лоуренс.

Стоящая рядом с ним Хоро дождалась, когда аптекарь снова углубится в свои товары, и прошептала Лоуренсу на ухо:

– Он это сказал, после того как посмотрел на меня.

– Он, должно быть, решил, что я глупый торговец, которого городская девушка уломала купить ей духи или еще что-нибудь, – пожал плечами Лоуренс, и Хоро негромко хихикнула.

– Даже если оно все хорошо пахнет, живот этим не наполнишь.

– Я знал, что ты это скажешь.

Болтая, они одновременно принюхивались к каждой траве, висящей перед лавкой. Черные травы, синие травы, темно-зеленые травы, красные травы, желтые травы. Тут были и высушенные цветы, и плоды; спросив у аптекаря их названия, Лоуренс убедился, что про многие из них он никогда раньше не слышал.

Что до Хоро, то она проверяла все запахи по очереди и высказывала свое мнение.

– Хорошо добавлять к жесткому мясу. Хорошо добавлять к плохому вину. Хорошо класть на подгорелый хлеб.

Такие резко пахнущие травы годились не столько для того, чтобы делать вкусную пищу еще более вкусной, сколько для того, чтобы перебивать плохой вкус, – во всяком случае, так с явным неодобрением сказала Хоро.

Так или иначе, острый нюх Хоро и ее способность различать запахи заставили даже аптекаря изумленно распахнуть глаза. Впрочем, для того, кто знал истинную суть Хоро, ничего удивительного в происходящем не было.

Что удивило-таки Лоуренса, так это то, что аптекарь, впечатленный потрясающим нюхом Хоро, принес ей несколько маленьких баночек.

– Я хотел бы попросить об одной услуге, если ты не возражаешь.

Хоро посмотрела на Лоуренса, потом опять на аптекаря.

– Вот это и это. И еще это, и вот это. И это. В последнее время ходит много слухов о подделках. Я работаю аптекарем уже тридцать лет, но даже меня иногда эти подделки сбивают с толку. Я слышал, некоторые дрессируют собак, чтобы различать подделки по запаху, но… не согласишься ли ты одолжить мне свой нос?

У всякого занятия есть свои трудности.

Хоро явно была не в восторге, однако Лоуренс тут же ответил:

– Эта девушка раньше работала в поместье аристократов, хозяйка которого очень любила пряности. Естественно, пока она там работала, она тоже научилась в них отлично разбираться, и именно поэтому я держу ее при себе.

Это был весьма тонкий намек, однако опытный аптекарь тут же кивнул и ответил:

– Не волнуйся. Если она сможет отличить поддельные пряности от настоящих, я ее отблагодарю должным образом.

Он положил на одну чашу весов груз, а на другую кучку медных монет.

Сделка состоялась.

– Ну же, Хоро.

– Уу… ммм… белый хлеб.

С кем поведешься, от того и наберешься.

Хоро тоже потребовала себе награду, и Лоуренс кивнул.

Похоже, пряности, с которыми просил разобраться аптекарь, были весьма дороги – он предложил Лоуренсу неплохую сумму. Даже после покупки хлеба, которого желала Хоро, еще останется. Лоуренс был не против – главное, чтобы этот неожиданный заработок не съелся весь.

– Кстати, – пробормотал Лоуренс в следующую секунду.

Хоро понюхала веточку, протянутую аптекарем, и подняла глаза на Лоуренса.

– Что случилось? – спросила она.

– А, ничего особенного. Я просто вспомнил, что мне нужно кое-что сделать. Я вернусь совсем скоро – подожди меня здесь.

Хоро явно была не слишком довольна, но аптекаря устраивал любой вариант – лишь бы девушка осталась здесь вынюхивать его товары.

Лоуренс легонько похлопал Хоро по плечу и вышел, не дожидаясь ее ответа.

Он быстро шагал по улице, направляясь в некое конкретное место. Народу сейчас было больше, чем прежде: все торопились по домам.

Монетки звенели в его кошеле.

***

Сделав то, что собирался, Лоуренс вернулся в аптеку и обнаружил, что Хоро и аптекарь вместе пьют вино.

Последний громко восхвалял достоинства аптекарей; судя по всему, нюхательная работа была завершена.

Аптекарь заметил Лоуренса первым; он тут же с улыбкой до ушей выбежал из лавки, словно собираясь заключить Лоуренса в объятия.

– Слушай, слушай! Нос твоей девушки – настоящее сокровище! Как только я опустил подделку в вино, ложь тут же вскрылась! Я спасен от серьезного убытка.

– Очень рад это слышать. Я вижу, ты и вином ее угостил.

– Это просто ничто по сравнению с убытком, который я мог бы понести. И, конечно, мое вознаграждение будет соответствующим, – ответил он и поспешил обратно в лавку.

Хоро пила вино, и выражение лица у нее было очень довольное. С учетом того, что сегодня она уже один раз напилась, блеск в ее глазах выглядел немного подозрительно.

– Ты выпила слишком много.

– Хмм? Я закончила трудовой день! И, в отличие от кое-кого, кто всю прибыль прячет в кошель, я устала!

Сердясь, возможно, что ее оставили одну, Хоро ткнула пальцем Лоуренсу в грудь, и глаза ее смотрели на удивление серьезно.

Вместо извинения Лоуренс снял кусочек травы с уголка ее губы. Потом понюхал; это была трава, которая, говорят, делает вино вкуснее.

– Раз так, по-видимому, тебе не удалось сделать то, ради чего мы сюда пришли?

После этих слов Лоуренса Хоро сделала еще несколько шумных глотков и ответила оскорбленным тоном:

– Искать запах, который не нравится волкам, – это по сути означает, что я должна совать нос в то, что сама терпеть не могу! С чего бы мне этим заниматься, а?

Не вполне понятно было, она нарочно так говорила или же за нее говорило вино, но, так или иначе, Хоро была явно обижена, что Лоуренс оставил ее одну. Тихонько вздохнув, Лоуренс забрал у нее чашку.

Хоро этого не ожидала. Она уставилась на чашку, как будто это было нечто загадочное.

– Мое вино? – ошеломленно произнесла она.

В таком виде она была само очарование, но вместо ответа Лоуренс достал кое-что из нагрудного кармана.

Он оставил Хоро одну не ради какого-то дела, про которое он «забыл». Он отправился искать менялу, или кузнеца, или любого мастера по работе с железом или серебром.

Поскольку лавки в основном закрывались, Лоуренсу пришлось проявить настойчивость, чтобы получить желаемое. Ну и помогло то, что его просьба была несложной.

Лоуренс достал подарок и протянул Хоро.

Это была монета шюми с отверстием, через которое был продет шнурок.

– Это?..

– Одной медной монеткой я могу пожертвовать. А изображение на ней очень достойное и тебе пойдет.

Хоро опустила глаза на монету, потом подняла обратно на Лоуренса.

Глаза эти были влажные (вероятно, от вина), однако эту застенчивую улыбку Лоуренс будет помнить до конца своих дней.

– Но, – сказала Хоро, – если я буду это носить, мне, возможно, не удастся встретиться со своими родичами.

Поскольку монета шюми использовалась как оберег от волков, Лоуренс понял, что имела в виду Хоро. Держа шнурок обеими руками, он накинул его Хоро на шею.

– Тогда носи ее, только когда мы в городе.

Хоро не мешала ему делать то, что он хотел, и лишь когда Лоуренс придвинулся ближе, чтобы пропустить шнурок у нее под волосами, спросила:

– Что ты хочешь этим сказать?

Нос Лоуренса щекотал запах, к которому, кроме вина, примешивалось еще кое-что. Это не был аромат пряностей или масел – это был собственный сладковатый запах Хоро.

Лоуренс смело ответил:

– Носи ее, чтобы отгонять городских волков.

От удивления Хоро застыла настолько резко, что Лоуренс был рад, что забрал у нее винную чашку.

Уши ее встали торчком, едва не сбросив косынку. В следующий миг, не в силах сдержать веселья, Хоро перегнулась пополам от смеха.

Как раз в этот момент вернулся аптекарь с их платой; при виде Хоро его глаза округлились.

Лоуренс криво улыбнулся ему; Хоро же выпрямилась и взяла Лоуренса за руку.

– Ба-ха-ха-ха. Все-таки ты дурень. Воистину дурень.

– Но неплохой при этом, э?

– Ху-ху-ху… – продолжила смеяться Хоро, но в конце концов, держась так же прямо, сказала: – Вот самое вонючее за сегодня.

– Достаточно вонючее, чтобы оберегать нас от волков?

Хоро ухмыльнулась.

Лоуренс принял плату от аптекаря, явно застигнутого врасплох смехом Хоро, и вернул ему несколько монеток, возмещая выпитое Хоро вино.

Аптекарь тут же попытался нанять Хоро, но, естественно, получил отказ. Лоуренс вывел Хоро наружу, и они зашагали прочь.

Хоро, по-прежнему хихикая, крепко сжимала руку Лоуренса. Выпустила ее она далеко не сразу.

Звезды уже замерцали в небе, когда Лоуренс вдруг кое-что вспомнил.

– О, кстати. Если это такое вонючее…

– Хмм?

– …Ты больше не будешь возражать против того, чтобы жечь торф?

Хоро, у которой и так глаза слезились от смеха, снова захихикала, потом, сделав глубокий вдох, ответила:

– Сдаюсь! Ты победил.

На груди у нее висела медная монета шюми.

Отчеканенный на ней гордый волк в сумраке, казалось, протяжно вздыхал.

Волчица и серебряный вздохПравить

Я оглянулась; оказывается, я уже довольно далеко отошла от повозки.

Дразнить зайца с зайчонком было весело, но я слишком уж увлеклась.

Я тряхнула поясом и улыбнулась, давая понять зайцам: все, игра кончилась. Те двое переглянулись и поскакали по своим делам.

– Ну что ж…

Я тоже отправилась в свое логово.

Странное у меня логово – все из дерева и железа, на колесах и влекомое лошадью.

Иногда оно все забито товарами, но именно сейчас в нем вещей было мало. В таком виде оно приятнее всего. Когда грузов чересчур много, там просто не повернуться, а когда совсем ничего нет – слишком холодно.

Но когда между ящиками достаточно места, можно натянуть ткань, и внутри становится уютно; кстати, и ветер не задувает. Мешочек с зерном под голову, укутаться в одеяла – и можно лежать в свое удовольствие, считая дощечки в стенках ящиков или просто глядя в небо.

Сегодня погода была хорошая, а значит, и одеяла будут превосходно теплыми.

Стоило мне об этом подумать, как я зевнула во весь рот. Я ведь еще и пообедала совсем недавно.

У человеческого рта есть эти надоедливые щеки, из-за которых в нем тесно; зато только люди, зевая, могут поднять руки и потянуться.

Конечно, мое истинное обличье – волчье (я к нему и привыкла за века), но человеческое тело мне тоже, в общем, нравится, хоть оно и не лишено неудобств. Ведь человеческий облик сопровождается человеческим же странным обычаем носить всякие украшения. Волк, конечно, тоже заботится о своей шубе, но с тем, что вытворяют люди, это ни в какое сравнение не идет.

Говоря понятным для волка языком – это все равно что менять цвет меха каждое утро под стать настроению. Как же это может не нравиться?

Но интереснее всего, конечно, показывать другим все эти свои обличья и смотреть на их реакцию.

В этом отношении мой спутник не имеет себе равных. Шарф да балахон – вот и все, что требуется, чтобы вызвать фурор.

Единственная проблема – все эти украшения стоят денег. Конечно, для меня, Мудрой волчицы, беспокоиться о человеческих деньгах – просто позор, но, раз уж я путешествую в человеческом обличье и в компании человека, ничего не попишешь.

Хуже того, мой спутник – бродячий торговец и потому упрямо цепляется за свои деньги. Даже вот эта остановка в поле – хоть он и сказал, что остановился, чтобы пообедать, наслаждаясь приятной погодой, но у него явно была и другая причина.

Весь вчерашний вечер он думал о чем-то своем; я с ним пыталась заговаривать, а он лишь что-то нечленораздельное отвечал. Всего несколько минут назад, когда мы обедали, он опять смотрел куда-то в никуда, как и все последнее время. Он даже не заметил, как я стянула два куска сыра.

Подозреваю, что думает он о монетах и шкурах, которые мы видели в последнем городе.

В мире людей просто утомительно много различных денег и шкур, и что на что в каком количестве обменивать – немалая проблема. Вот смотрите: черные шкуры можно обменять на белые серебряные монеты, эти серебряные монеты – на коричневые шкуры, их – на красные медные монеты, а на медные монеты можно снова купить черные шкуры, но уже с прибылью.

Вот он и считает цифры с прошлого вечера.

Конечно, в мире людей, чтобы путешествовать, деньги нужны, да и для всего остального тоже; вдобавок мой спутник вообще путешествует в первую очередь для того, чтобы добывать деньги, так что жаловаться мне не на что.

Более того, стоит мне посмотреть на него, бедненького, трудящегося в поте лица, и я не могу себя заставить попросить его купить мне что-нибудь, что даже нельзя съесть.

И тем не менее – из-за того, что он витает где-то в облаках и даже не заметил, что я вернулась в повозку, мой хвост сам собой распушился.

– Ну сколько мы еще тут будем? – наконец спросила я его, раскладывая одеяло. Суровый голос сделал свое дело: мой спутник наконец отцепил взгляд от деревяшки. Он, по-моему, даже не поел толком – все царапал цифры на дощечке, покрытой воском.

– Мм… о, ты посмотри, сколько уже времени.

Этот трюк свойственен лишь людям – умение определять время, просто кинув взгляд на небо.

Он поспешно набил рот хлебом, держа одновременно дощечку и стило.

То, что я стянула и сожрала два куска сыра, он, кажется, так и не заметил.

– Ты нагулялась? – вдруг спросил он, когда я уже разложила одеяло и собралась под него залезть. А я-то была уверена, что он не замечал, что я делала.

– Думаю, если я отойду слишком далеко, ты будешь волноваться.

Мой спутник улыбнулся; при виде этой дурацкой улыбки мне захотелось и впрямь исчезнуть на время; вот интересно, как ему это понравится.

Его дурость – прямо как у кошки, которая боится воды, но все равно пытается поймать рыбу.

– Как бы далеко ты ни отошла, все равно вернешься, как только твой живот опустеет, – ответил он.

Сердиться на него было бы просто нелепо, так что я лишь улыбнулась. Увидев мою улыбку, этот дурень тоже ухмыльнулся до ушей – он явно был уверен, что взял надо мной верх.

Меня стоит похвалить за то, что я позволила ему такую вольность.

– Ладно, сейчас я запрягу лошадь, и мы поедем дальше, – сказал он и, спрыгнув с козел, пошел за лошадью, которую отпустил перед привалом.

Я стала следить за ним, опершись локтями о борт повозки и положив подбородок на руки. Мой спутник – он вообще-то скромный и добрый, но иногда бывает гордым и слишком уж уверенным в себе.

Деньги он ставит превыше всего, кроме собственной жизни, иногда это доходит до нелепости. Можно было бы ожидать от него редкостного скупердяйства, когда дело доходит до того, чтобы эти деньги тратить, однако иногда он оказывается на удивление щедр; всякий раз мой хвост сам по себе начинает вилять.

По-моему, он уверен, что от меня можно добиться чего угодно с помощью еды, но, как бы хороши ни были люди в приготовлении пищи, мне интересно: неужели он всерьез считает, что для меня, Мудрой волчицы, еда – это все?

Эти его слова, что я вернусь просто потому, что голодна, – какой абсурд!

Я возвращаюсь, потому что мне не доставляет удовольствия есть в одиночестве, и я виляю хвостом от радости, когда он тратит свои драгоценные деньги на меня. Вот и все.

– Воистину дурень…

Лошадь моего спутника продолжала щипать траву; его это раздражало, он пытался то тянуть ее, то толкать, мотая головой. И все равно он считает себя хладнокровным, расчетливым волком в мире людей. Просто смешно.

– Он всего лишь баран, – прошептала я, положив щеку на борт повозки.

Так вот я и продолжала смотреть на своего глупого спутника, нежась под солнышком. Жаловаться было не на что.

Улыбка сама собой прокралась ко мне на лицо и разрослась; потом я поняла вдруг собственную глупость.

– Может, это я здесь дуреха, – прошептала я и опустила взгляд на землю.

Там – между травинок лежало что-то странное.

– Что это?

Я перегнулась через борт и всмотрелась, но все равно разглядеть не смогла. Пришлось вылезти из повозки и подобрать. Это была металлическая штучка в форме головы какого-то зверя, сквозь которую был продет кожаный шнурок.

– Что это? – снова пробормотала я, глядя на нее, и тут услышала голос своего спутника.

– Ну, ну.

Лошадь явно наслаждалась редкой свободой, и ей не нравилось, что ее отрывают.

Я поймала взгляд ее черных глаз и увидела там искорку раздражения. Но у этой коняги было множество возможностей сбежать, если бы она действительно хотела. Значит, она просто развлекалась, дразня торговца.

Что ж, поделом ему.

– Давай, кончай брыкаться! Да, вот так… идем.

Мой спутник, привычный к такой работе, проворно запряг лошадь, говоря всякие успокаивающие слова.

Бывает просто очаровательно, когда идеальный человек вдруг начинает вести себя по-дурацки, но не менее очаровательно, когда редкостный дурень внезапно проявляет удивительную сноровку.

Но когда лошадь страдальчески пихнула моего спутника носом, упомянутый спутник вновь стал самим собой.

– Ну хватит… ладно, все, трогаемся… эй, что случилось?

Он небось думал, что я уже свернулась под одеялами в повозке. Я решила спросить его, что это я нашла, но передумала: лучше сначала сама поразмыслю.

В общем, я ответила что-то невнятное и сперва влезла на колесо, потом спрыгнула в повозку.

Мой спутник, похоже, ни о чем не беспокоился. Он взобрался обратно на козлы, взял поводья и направил повозку вперед. Наше путешествие продолжилось.

Моя постель мягко покачивалась. Я свернулась калачиком на одеялах и принялась разглядывать свою находку.

В человеческом мире ходит великое множество металлов и самоцветов, о которых я даже не слышала, но этот, кажется, был мне знаком: свинец. По размеру эта штучка была с последнюю фалангу моего большого пальца и представляла собой голову – то ли собачью, то ли лисью, то ли неуклюже сделанную волчью.

Должно быть, сделали ее очень давно: она была вся потертая, а тонкие черточки почернели. Но ощущение, что этой вещью долго пользовались, делало ее даже более приятной.

Мне, Мудрой волчице, такие вещи подходят больше, чем новые и блестящие. А коли эта уже на кожаном шнурке, очень притягательной кажется идея надеть ее и посмотреть, как отреагирует мой спутник.

Я попробовала надеть эту штучку на запястье, но шнурок чересчур длинный, да и выглядит не очень. Может, на шею? Но там уже висит мешочек с пшеницей.

Так вот я раздумывала, как же мне ее носить, пока наконец меня не осенило.

Люди часто обвязывают свои волосы разными хитрыми способами; будет ли странно, если волчица поступит так же с самой прекрасной частью своего меха? Конечно, нет. Шнурок оказался все равно немножко длиннее, чем надо, но я его чуть подвязала, и он сел как влитой.

Свинцовая штучка размером всего лишь с мой большой палец, так что смотрится замечательно.

Обвязать кожаный шнурок вокруг хвоста – такая идея мне бы и в голову не пришла ни в лесу, ни в пшеничном поле, если бы не близкое знакомство с людьми.

Я встала и крутанулась на месте, точно щенок, гоняющийся за украшением, прицепленным к собственному хвосту.

– Ху-ху-ху, – захихикала я, радуясь неожиданной находке.

– Да, кстати. Я хотел тебя кое о чем спросить, – вдруг произнес мой спутник со своих козел.

Он обернулся. Ну вот, теперь от него не скроешь, как я кручусь вокруг самой себя, восхищаясь хвостом.

Правда, я все равно собиралась ему показать. Так что я просто повернулась к своему ошеломленному спутнику лицом и, гордо помахивая хвостом, спросила:

– Ну как тебе? Неплохо, правда?

Я уперла руку в бедро и повернулась – совсем как танцующие девчонки, которых я видела в городах.

Мой спутник смотрел на мой хвост, точно приклеившись к нему взглядом, и явно не знал, что сказать.

– Очень, эээ, красиво, но…

«Но»? Он что, в таком замешательстве, что не может просто признать, что эта штучка на мне отлично смотрится, и должен обязательно что-то добавить? Как мило!

– Где ты это взяла? – спросил он.

– Мм? Вон там подобрала.

Я снова взглянула на вещицу. Да. Она действительно мне отлично идет. Серая почти до черноты, она замечательно смотрится на буром мехе с белым кончиком. Я замахала хвостом. Мой спутник довольно долго на меня смотрел молча, потом сказал просто «а» и снова повернулся вперед. Надо же – вот такое получить от этого типа, который теряет душевное равновесие, стоит мне посмотреть на него искоса, как делают городские девушки!

Это, несомненно, показывает, насколько хорошо мне идет мое новое украшение.

Вздохнув, я залезла на козлы.

– Ну так что ты хотел у меня спросить?

Из-за разницы в росте мне пришлось смотреть на него снизу вверх.

Когда я в волчьем обличье, я почти на все существа смотрю сверху вниз. Видимо, из-за этого, когда мне пришлось смотреть снизу вверх, мне сначала это казалось немного… ну, унизительным, что ли. Но в последнее время мне это стало даже немножко нравиться.

Если мой спутник хочет вести себя уклончиво, это даже к лучшему.

Тщательно оберегая лицо от любого намека на улыбку, я молча смотрела на него, точно невинный щенок. Он глядел на меня, тщетно пытаясь скрыть замешательство.

Если и есть что-то, чего я жду с таким же предвкушением, как обеда, это вот такая ситуация.

Я ему улыбнулась. Он нервно прокашлялся и наконец ответил:

– Кхм. Ээ, нет, ничего особо важного, но… – он кинул взгляд на мой хвост. – Тот город, где мы были до вчерашнего дня, – насчет того, хорошие там меха или не очень…

– Мм.

Понятно, он хочет говорить о доходах.

Впрочем, каждый раз, когда он получает прибыль, мне достается что-нибудь вкусненькое, так что это хорошо. Мне особо незачем к нему подольщаться, но коли уж мне приходится с ним путешествовать, лучше это делать улыбаясь.

Я тоже кашлянула и посмотрела на него разрешающе.

– Мм.

После чего он начал буквально закидывать меня вопросами о качестве то той, то этой шкурки. Люди оценивают меха с помощью рук и глаз, я же могу это сделать мгновенно – мне достаточно понюхать.

Пока я ему отвечала – объясняла, что та шкурка хорошая, а эта не очень, – его внимание то и дело куда-то ускользало; по-видимому, он вспоминал товары, которые мы видели.

Когда я ответила на его последний вопрос, он меня даже не поблагодарил – просто замолчал.

Как грубо. Впрочем, я все равно не смогла себя заставить презирать этого типа с его чересчур серьезным лицом. Чувствуя себя немного лишней, я сидела и смотрела на его профиль. И тут он, словно придумав что-то, потянулся назад, в повозку.

Он положил на колени свою вощеную дощечку, исписанную цифирью, и принялся что-то бормотать себе под нос, а потом вдруг воскликнул:

– Да! Я так и знал!

У людей плохой слух и плохое обоняние, и они имеют неприятное обыкновение слишком громко кричать.

Он застал врасплох не только меня – лошадь тоже вздрогнула. Но он, ничего не заметив, небрежно кинул дощечку обратно в повозку, взял поводья и натянул их, останавливая лошадь.

– …Что случилось? – спросила я, потирая побаливающие уши, точно кошка. Лицо моего спутника было раздражающе веселым.

– Я так и думал, в ценах есть дыра. Мы сделаем хорошие деньги!

И он принялся разворачивать повозку, чтобы возвращаться туда, откуда мы выехали. Выглядел он ну совсем как щенок, у которого еще даже не все зубы прорезались.

***

Я провела в компании торговца столько времени, что самые основы торговли тоже научилась понимать. Но все равно для меня загадка – как можно получить прибыль после множества покупок и продаж, если в итоге остаешься с тем же товаром, с каким начинал.

По словам моего спутника – можно.

– Тебя будут презирать, если ты выложишь гору мелких монет при покупке дорогой вещи; и если ты попытаешься расплатиться крупной монетой при покупке чего-нибудь дешевого – тоже. Поэтому люди пользуются разными монетами в зависимости от того, что именно они покупают. Но иногда меха просто обменивают на меха, а монеты – на монеты. Поэтому –

– Поэтому иногда равные вещи могут оказываться неравными, да?

– Вот именно. Я несколько раз пересчитал, и ошибки быть не может. Достаточно просто покупать и продавать здесь, в городе, и мы можем получить прибыль в две десятых доли, может, даже в три. Это отличная возможность!

Возможно, это все и правда, но его возбуждение как-то подавляет мое. И потом, я еще не получила правильного комплимента за украшение, которое догадалась надеть себе на хвост!

Но, разумеется, мой спутник не умеет уделять внимание более чем одному предмету сразу. Не стоит ожидать от него слишком многого.

Мы въехали в город, который покинули всего лишь сегодня утром. Здесь было так же многолюдно, как и прежде. При виде всей этой толпы мне подумалось: неужели мой спутник решил, что из всего этого множества людей ни один не обнаружил возможность, которую отыскал он?

Конечно, в любом предприятии возможны и успехи, и провалы. Должна признать, благодаря моему спутнику мне выпадают приключения, какие я за долгие годы уже практически успела позабыть.

Довольно забавно смотреть, как он бросает взгляды по сторонам в нетерпении – поскорее бы начать торговать. Но тут… едва мы отправили лошадь в конюшню, как мой спутник посмотрел на меня и сказал:

– Подождешь меня в таверне?

– Что?..

Я просто застыла на месте. Я-то была уверена, что он возьмет меня с собой – вынюхивать шкурки и слушать звон монет. На миг мне даже показалось, что он меня дразнит.

– Я буду ходить по лавкам по всему городу. Думаю, тебе не понравится таскаться за мной сквозь такие толпы то туда, то сюда?

Это нечестно. Если уж я для него такая обуза, он мог бы так и сказать. Но он явно не хочет брать меня с собой. И поэтому, когда он повторил: «Не понравится, верно?» – как я могла ответить?

Одни лишь торговцы так искусны в использовании к своей выгоде различий между внутренними намерениями и их внешними проявлениями. Мой спутник этим пользуется довольно часто, хотя, возможно, сам этого не сознает.

– Да, думаю, не понравится, – ответила я, натянув на лицо улыбку, но не пытаясь скрыть от своего спутника раздражение. Он, однако, явно понял неправильно и похлопал меня по голове, как какого-нибудь щенка.

Он небось решил, что я дуюсь просто из-за того, что он меня оставляет одну. Неужели он даже сейчас не понимает, что это я держу его поводья?

Он невероятный дурень, но его уверенная улыбка – просто прелесть. Может, он все-таки не самый большой дурень.

– Но ты же не заставишь меня здесь ждать совсем с пустыми руками, – сказала я. Рука его такая худая на вид, но очень крепкая, когда я за нее берусь.

Он на меня так кисло посмотрел, но в конце концов все-таки дал мне блестящую серебряную монетку. Похоже, он действительно уверен, что получит прибыль.

– Только не истрать все.

Я не стала ему говорить, что, если бы он взял меня с собой, это не стоило бы ему и медяка.

***

По правде говоря, мой спутник и вправду не мог себе позволить таскать меня с собой. Ему было просто некогда: здесь, внутри городских стен, начало и конец дня строго обозначены колоколами.

Звон этого колокола открывает рынок, звон того колокола дозволяет ремесленникам сделать перерыв в работе. Занятное зрелище – как будто весь город танцует под один ритм. Я сидела на втором этаже постоялого двора, держа в руке вино, и отсюда этот ритм был виден довольно хорошо.

Если смотреть под этим углом, мой спутник – путешествующий по разным странам, зарабатывающий на жизнь лишь своей повозкой и своим умом, подчиняющийся только движению солнца и луны – вне всяких сомнений, один из самых свободных среди людей.

Свобода и сила проистекают из одного родника. Несмотря на всю свою дурость и мягкосердечность, его вера в собственное умение придает ему какую-то загадочную, притягательную силу.

Я начала вспоминать наши с ним путешествия, но это не очень помогло пригасить раздражение из-за того, что он меня оставил одну. Точнее, это не помогло успокоить мой гнев.

С одной-единственной серебряной монеткой мне пришлось забиться в уголок таверны. До ночи было еще далеко, и в таверне сидело лишь несколько ленивых путешественников да кучка старых завсегдатаев, высушенных, как рыба на солнце. Но даже если с ними посчитать, людей было мало, и мне оставалось только лишь сидеть в уголке и рассматривать прохожих, шляющихся туда-сюда перед входом в таверну.

Что еще хуже, я даже не успела переодеться – на мне по-прежнему было одеяние… люди это называют «монахиней».

Из-за этого каждый, кто проходил мимо моего стола, говорил одну и ту же фразу: «Да пребудет с тобой благословение Господне», – и оставлял мелкую монетку.

Потом они складывали ладони вместе, а некоторые пытались прикоснуться к моей руке; а потом возвращались к своему столу.

Ненавижу, когда мне поклоняются; однако эта форма поклонения была такая дурацкая, что я даже сердиться не могла.

Я сидела, жевала чечевицу и потягивала вино, чтобы утопить слезы, которые у меня время от времени проступали на глазах, когда я зевала.

Вспомнив те разы, когда торговые планы моего глупого спутника оканчивались неудачно, я заказала кислое вино неважного качества.

Оно было достаточно плохим, чтобы мне не хотелось спать и чтобы я не прекращала сердиться на него за то, что он меня оставил. Я как раз смахнула капельку с уголка рта, когда увидела наконец знакомую фигуру.

На спине у этого типа была приличных размеров связка шкур, и он шел прямо вперед, не глядя по сторонам.

Взгляд у него был такой, какой всегда бывал, когда дела шли хорошо.

Он, по-моему, даже не осознает, что всякий раз, когда дела идут так, как он планировал, у него появляется это выражение лица – выражение лица человека, считающего себя самым умным, сильным и замечательным. И когда все идет наперекосяк, его отчаянное сражение с паникой тоже легко видно. А он-то всегда пытается держать свои мысли при себе.

Быть может, по-настоящему спокоен он, только когда спит? Видеть его лицо безмятежным доводится так редко, что я даже встаю иногда посреди ночи и смотрю на него – только чтобы увидеть его спокойное лицо. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал.

Небось не смог бы больше засыпать.

И это само по себе очаровательно. Так я подумала… и тут обнаружила, что у меня кончилось вино.

Когда не с кем поговорить, опустошить чашку слишком легко.

Я подняла чашку и потребовала у скучающего хозяина заведения еще вина.

***

Наконец-то мой спутник вырвался из водоворота человечества и вошел в мой маленький мирок, но не раньше, чем прошел мимо таверны несколько раз.

У меня все это время не было во рту ничего, кроме плохого разбавленного вина, так что и в животе было водянисто, поэтому я запретила своему спутнику хоть слово произнести, пока он не закажет хлеба или сыра; он не посмел жаловаться.

Наоборот, он довольно улыбался до ушей. Я бы не удивилась, если бы он прямо сейчас схватил меня в объятия и прижался ко мне лицом.

– Обожаю это чувство, когда удается перехитрить всех! – заявил он и ущипнул меня за щеку.

Да, он был в отличном расположении духа. И все равно не стал доставать деньги – вполне в его стиле.

– Только бы тебя на этом не поймали.

– Не успеют – я буду уже далеко.

С учетом наших с ним прошлых приключений говорить такое было ну очень поспешно, однако видеть его таким уверенным было приятно. Наконец он улыбнулся и показал мне свой заработок.

Да, когда он ходил мимо таверны взад-вперед, я видела, что всякий раз мехов у него на спине становилось все больше, – это означало, что он в самом деле был с прибылью.

Чтобы получить бОльшую прибыль, требуется вложить больше денег.

Мне вспомнились слова, произнесенные во время последнего несчастья. И, несомненно, сейчас он с самого начала спросил меня о качестве шкурок, чтобы заранее оценить свой убыток, если все пойдет плохо.

От такой предусмотрительности даже тошно становилось, однако, возможно, это лишь отражение его повседневных слов и поступков.

То, как он на меня смотрит и со мной держится, – осторожно и хладнокровно, – лучший тому пример. Трусливая расчетливость. Если бы он оказался ненадежен, когда я буду нуждаться в нем сильнее всего, мне следовало бы уйти, оставив его глотать пыль, но, к несчастью, если я так поступлю, это будет к худшему для меня тоже. По-моему, это нечестно.

Но иногда он такой смелый и отважный. В общем, трудно с ним.

Вот такие мысли мелькали у меня в голове, пока я приканчивала очередную чашку. Не помню, сколько уже я выпила. Чашка так быстро опустела, что я подумала, нет ли у нее дырки в дне; я даже перевернула ее, чтобы посмотреть. Внезапно у меня перед глазами появились чьи-то ноги; это меня поразило. Похоже, вино притупило мои чувства.

Я подняла глаза – передо мной стоял мой спутник с очень довольным лицом. Его волосы налипли на лоб от пота.

– Получилось! – и он плюхнулся на стул рядом со мной; его кошель был туго набит. – Правда, под конец другие начали понимать, что я делаю, и прибыль стала поменьше. Но мы успели выйти из дела до того, как все рухнуло.

Едва сев, он тут же заказал вина, а когда его принесли, выпил одним глотком полчашки, потом довольно вздохнул.

По идущему от него запаху я поняла, что ему пришлось много бегать.

– Я бы предложил поднять тост, но, по-моему, ты для этого слишком пьяна, – со смущенной улыбкой сказал он.

На меня накатило такое дикое желание показать ему, как я сердита, что я даже поднесла к губам пустую чашку.

– Давай завтра возьмем вина повкуснее. Переночуем на постоялом дворе. Эх, как приятно зарабатывать деньги, – сладко произнес мой спутник и допил свою чашку.

Несомненно, он был искренне счастлив. И глядя на эту его улыбку, я не смогла удержаться от того, чтобы тоже улыбнуться.

– А на сегодня хватит. Ты идти можешь?

Я взяла предложенную руку так, словно это было первое предложение за века; от выпитого во мне все пылало. На меня накатила теплая сонливость, ею будто пропиталась вся моя голова.

– Держись. До постоялого двора совсем недалеко.

Чем больше он мне говорил держаться и спрашивал, в порядке ли я, тем сильнее подо мной качалась земля.

Я позволила ему вести меня за руку, точно ребенка, и мы вышли в сумеречный город.

Мои уши тотчас залили звуки. Хоть глаза мои и были почти закрыты, я ощущала жизнь города: разговоры людей, голоса животных, стук разных предметов друг о друга или о землю.

Среди всей этой какофонии особенно выделялось биение сердца моего спутника.

Или это мое собственное сердце?

Я не могла разобраться, и это было как-то странно приятно. Моя походка была легка, и все, о чем я могла думать, – рука моего спутника, ведущая меня вперед.

Если бы только это могло длиться вечно.

Я стряхнула эту мысль – абсурд! И ровно в этот самый миг –

– Что значит, ты не можешь купить эти меха?! – кто-то грозно воскликнул, и я тотчас спустилась с небес на землю.

– Это значит, что мы не можем их купить. Я получил весточку от гильдии, что кто-то ходит по городу и покупает-продает меха, там у него какая-то непонятная схема. Мы не можем покупать, пока не узнаем больше.

– Что за ерунда?!

В таком шумном городе, как этот, ни у кого нет времени остановиться и прислушаться к одиночному выкрику. Но у моего спутника, только что сорвавшего неплохой куш, время нашлось.

– Чуть не попал, – сказал он, посмотрев на меня, и ухмыльнулся.

В кои-то веки все прошло хорошо, подумала я и улыбнулась ему, чувствуя некое изощренное удовольствие от того, что теперь у нас есть общий секрет.

Но, похоже, торговцы, очутившиеся в опасной ситуации, не собирались с ней мириться.

– Позови главу гильдии! – выкрикнул наконец один из них, стукнув кулаком по лотку с товарами.

Лишь теперь люди стали останавливаться и поворачивать головы в сторону скандала. Еще один торговец с громадной связкой шкур за спиной начал бушевать, но это выглядело наигранным. Вероятно, он хотел таким образом надавить на покупателей, чтобы заставить-таки приобрести его меха. Мой спутник тоже иногда такое проделывает – торговцы на удивление хорошо умеют приспосабливаться.

Я остановилась посмотреть. Впечатляющее было зрелище.

– Идем, – и мой спутник, вовремя выбравшийся из этой схемы, потянул меня за руку. Его лицо было напряжено; хотя сам он остался с прибылью, ему было больно смотреть, как другие несут убытки.

Он, конечно, дурень, но, во всяком случае, добросердечный дурень. Подумав так, я позволила ему тянуть меня за собой. И тут –

– Смотри! На них печать Дина Ольбрука! И ты говоришь, что не купишь? – воскликнул торговец, сорвав связку шкур с плеча и размахивая ими. Второй торговец, к которому он обратил это требование, явно был в затруднении. Несомненно, эта самая печать что-то значила.

Я достаточно долго наблюдала своего спутника за работой и начала понимать, что у людей есть такая штука, как «доверие». Они часто покупают и продают товары у людей, с которыми никогда раньше не встречались, поэтому такая штука очень важна. Если у этого торговца есть что-то, что должно дать ему доверие других, и все равно ему отказывают – понятно, что он зол.

События явно начинали развиваться интересно; я попробовала посмотреть еще, но мой спутник не дал, поспешно потянув меня за руку – однако тут же он сам застыл на месте. И вовсе не из сочувствия к торговцу.

Связка шкур в руках того человека – что-то очень знакомое было на кожаном шнурке, который ее удерживал. Оно выделялось на буром меху – нечто темно-серебристое.

Мой спутник потянул меня за руку сильнее прежнего, но я заупрямилась, глядя через плечо. А потом покосилась вниз, туда, где под балахоном был мой хвост. Снова посмотрела на разъяренного торговца – и наконец осознала, что металлическая штучка на его связке точно такая же, как та, что я надела себе на хвост.

И что хуже всего – скреплены и помечены этой штучкой были лисьи меха невеликого качества, всклокоченные и сухие.

Я почувствовала, как на ладони моего спутника выступает пот. И тут мне наконец открылась истина: я поняла, что означал тот наш разговор в повозке.

Моего спутника привело в замешательство отнюдь не то, как хорошо смотрелось на моем хвосте найденное мной украшение. А то, что, надев эту штучку на свой хвост, я тем самым пометила его как «лисий мех, готовый к продаже».

Есть ли вообще в этом бескрайнем мире что-то более глупое, чем волчица, повесившая ценник на собственный хвост? И какой же я была дурехой, решив, что реакция моего спутника вызвана тем, что я хорошо выглядела!

Но сейчас меня злило не только это.

Еще и отношение моего спутника – как тогда, так и сейчас.

Он явно пытался оградить меня от всего этого – хотя я сама по глупости надела ценник себе на хвост и гордилась этим. Даже сейчас пытался, таща меня за руку. Несомненно, именно поэтому он не взял меня с собой бегать по городу и именно поэтому так остолбенел, когда посмотрел на меня с козел повозки. Должно быть, он решил, что лучший способ удержаться посреди ветра и волн – просто молчать. И теперь, когда все открылось, он по-прежнему стоял и молчал. Все было ясно.

Конечно, я прекрасно понимала, что он вовсе не смеялся надо мной в душе и что все это он делал не по злобе.

И все же… и все же – чтобы Мудрая волчица выставила себя такой дурехой!

Не знаю, сколько раз я мысленно жаловалась на неудобство, которое мне доставляют человеческие щеки, но сейчас я была им признательна – за то, что они скрывали оскаленные зубы. И еще за то, что они позволяют изобразить много разных выражений лица.

– Эмм, вообще-то…

Мой спутник начал рожать какие-то вымученные слова силой своей невеликой мудрости, но тут я выпустила его потную ладонь и обхватила его за руку. Я видела, городские девушки так делают, – я прижалась к ней щекой, а всем телом – к его телу.

Тут же я ощутила, как он застыл. Явно он сейчас вспоминал, как на него в лесу нападали дикие псы.

Но я не дикий пес. Я Хоро Мудрая.

Подняв на него глаза, я с улыбкой спросила:

– И насколько же хорош бродячий торговец, который сейчас у меня в руках?

– Нет, просто, ты понимаешь…

– Ты же заработал много денег, верно? Жду не дождусь, какого же вина ты купишь, чтобы это отпраздновать!

Если разбираться, на ком больше вины, конечно, выйдет, что на мне. Однако есть кое-что, от чего я никак не могу отказаться.

Моему спутнику это явно показалось неразумным, но, поглядев на меня со страдальческим выражением лица, он наконец кивнул.

Кое от чего просто нельзя отказаться. Например, от того, чтобы взять в плен своего себялюбия умного торговца, сумевшего перехитрить целый город.

Абсурд, конечно. Но остановиться я не могла.

Так или иначе, когда он тяжко вздохнул и поплелся вперед, лицо его было не таким уж недовольным.

Я цеплялась за его руку, словно желая показать всем, что я, Мудрая волчица, единственная, кто понимает его истинную ценность.

Знаю, это глупо. Но вполне подходит такой, как я, – волчице, с радостью прицепившей ценник на собственный хвост. Да, только это и подходит.

Пастушка и черный рыцарь. ПрологПравить

Всего в одном холме от города ей открылся совершенно незнакомый вид.

В отличие от холмов и лугов, которые она знала так хорошо, что могла ходить по ним с закрытыми глазами, эта земля лежала на пути в другую страну.

Подняв голову, она увидела птиц высоко в небе; а далеко позади виднелись овцы и пастух.

Она не очень любила это место, но сейчас, когда она наконец покидала его навсегда, в груди поселилось слабое чувство одиночества.

Налетел легкий ветерок, словно досадливо вздыхая вместе с ней. Она тоже вздохнула, потом втянула воздух полной грудью. Когда отправляешься в такое путешествие, всегда рождаются опасения.

Поправив мешок за плечом, она снова повернулась вперед. Дорога шла прямо, и для колебаний не было причин. В конце концов, она была не одна.

Ее верный рыцарь с черной шерстью смотрел на нее снизу вверх своими ясными глазами. Этот храбрый спутник бывал иногда очень строг, что вполне подобало истинному рыцарю. Сейчас он смотрел так, будто видел ее насквозь вместе со всеми ее тревогами.

Вместо того чтобы сказать ему, что с ней все в порядке, она просто улыбнулась, и ее рыцарь тут же встал, словно желая сказать: «Теперь нам остается только идти вперед».

Она сделала первый шаг – и второй дался уже легче. Третьего и четвертого она даже не заметила.

Чем дольше они шли, тем сильнее менялись виды вокруг.

Путешествие навстречу новому миру и новой жизни началось.

Глава 1Править

Мир построен на случайностях. Вряд ли многие оспорят эти слова. Я сам продолжаю жить лишь благодаря счастливым случаям.

Не знаю точно, сколько дней и месяцев прошло с того времени, когда мне была дана жизнь. Могу сказать лишь, что срок был немалый.

Не раз я был на грани того, чтобы сдаться, признать, что моя жизнь окончена, но всякий раз меня спасало какое-нибудь счастливое совпадение, которого я никак не мог ожидать.

Еще одно я должен сказать: за всю свою жизнь я служил всего лишь двум хозяевам.

Первый Хозяин был молчалив и спокоен, как скала, – живое воплощение слова «Хозяин». Он учил меня очень строго с того самого дня, как у меня открылись глаза, и именно он дал мне множество умений, на которые, нет сомнений, я буду опираться до конца своих дней. Жизнь наша текла просто и спокойно, однако всякий раз, когда я вспоминаю то счастливое время, моя грудь сжимается. Я был сыт, не желал ничего сверх того, что имел, и наивно думал, что так будет всегда.

Но случилось нечто, что я могу назвать лишь слепой судьбой, и все лопнуло, как пузырек на поверхности воды.

Выйдя из города, можно найти не только волков и медведей, но и людей с железным оружием, более смертельным, чем любой клык или коготь. Мы с Хозяином были очень осторожны, но сильный ливень заставил нас остановиться лагерем там, где не следовало.

Не было ничего неизбежного в том, что те люди на нас наткнулись. И нашу остановку, и их нападение я не могу объяснить ничем, кроме простого совпадения. Все, что произошло той ночью, есть лишь свидетельство могучей силы случая.

Я сражался, как мог. Я сражался изо всех сил, до последней капли крови.

Я точно знаю: тогда я был уверен, что слово «воин» создано специально для меня. Но в ту ночь моя гордость дала трещину.

Врагов было намного больше, чем нас; Хозяин пал, я был изранен.

Я по сей день отчетливо помню лицо Хозяина под дождем, все в грязи, крови и воде, когда он протянул мне свой посох, в котором была вся моя жизнь.

Долг слуги – защищать честь своего господина, не только его жизнь.

Я взял посох Хозяина и побежал. Побежал отчаянно.

Ветер, дождь и ночной мрак стали моими союзниками. Я мчался бездумно; когда я пришел в себя, уже светало.

Забыв о собственных ранах, я вымотал себя настолько, что не мог сделать больше ни шагу. Так на месте и упал, привалившись к большому камню.

Ночной ливень прекратился, словно его и не было; и я никогда не забуду тепло солнышка, поднявшегося над горизонтом. Больно об этом говорить, но вместе с этим теплом пришла мысль: здесь я и умру.

Сумел я защитить честь Хозяина или нет?

Так я спросил себя, глядя на лежащий передо мной посох, который, несомненно, был ему очень дорог.

Я решил, что, когда попаду на небеса, обязательно спрошу Хозяина. Эта мысль была единственным моим утешением, когда я закрыл глаза, уверенный, что больше их уже не открою.

Поэтому, когда кто-то начал меня трясти и мои глаза открылись, я был убежден, что увижу небеса.

Но увидел я вовсе не то, чего можно ожидать от небес.

Передо мной была девушка с грязным лицом, одетая в рванье; даже старое дерево при дороге было бы изящнее, чем она. Она трясла меня обветренными руками – не чтобы их согреть, а чтобы меня разбудить.

Иногда, когда Хозяин выпивал слишком много кружек и его язык развязывался, он звал меня рыцарем. И хотя он очень редко рассказывал мне истории о взаправдашних рыцарях, я чувствовал, что в моем сердце в самом деле живет дух рыцаря.

Если так, от меня требовалось чудо.

Девушка, хоть и сама почти теряла сознание, отчаянно звала меня, чтобы я встал, вернулся с порога смерти. И если бы я не встал, то уже никогда не мог бы зваться рыцарем.

Я проглотил свои раны, свое изнеможение – и поднялся на ноги.

Никогда не забуду гордость, охватившую меня в тот миг.

Девушка сама была на краю смерти, но обладала таким добрым сердцем, что улыбнулась с облегчением, едва увидела, как я встаю. Ее одолевали голод и холод, но все равно она находила в себе силы заботиться о других и улыбаться. И тогда я понял, что нашел новую Хозяйку.

В следующий миг мы оба рухнули на землю, но остались вместе. Это была судьба. Какое-то время мы спали; разбудил нас голод, и мы открыли глаза одновременно.

Да, наша встреча была предначертана судьбой.

Я приобрел новую Хозяйку – Хозяйку, которая, хотя сама не очень уверенно стояла на ногах, обладала несравненной добротой и, вне всяких сомнений, была более чем достойна моей службы. Ее звали Нора, и она была достаточно юна, чтобы отчасти сохранить детскую невинность.

Меня, скромного слугу, зовут Энеком. Благодаря тому, что мое имя нанесено на посох, который я вручил своей новой Хозяйке, я избежал несчастья подвергнуться смене имени. Похоже, большие повороты судьбы влекут за собой малые.

Мы не можем говорить друг с другом, но от этого наши узы лишь крепче. Интересно, стала бы сердиться Хозяйка, если бы узнала, что я, всего лишь пес, так думаю. Она прекрасный человек, но, если меня рядом с ней не будет, ей будут грозить большие опасности, и потому я прощу ее, даже если она рассердится.

Если хотите узнать, почему, вам достаточно просто взглянуть.

Когда я не лежу у нее под боком, она не может спать спокойно. Быть может, Хозяйка и слаба, но наши с ней узы прекрасны: каждый из нас поддерживает другого. Поэтому я сплю с ней под одним одеялом. Так и теплее нам обоим.

Сейчас зима.

Никто не усомнится в мудрости такого решения.

***

Утро зимой приходит рано.

Конечно, не потому, что солнце рано всходит, а потому что холод не дает спать.

Мы оба проснулись до рассвета, посмотрели в темное небо и одновременно зевнули. Дальше Хозяйка несколько раз чихнула, но уже без меня; я снисходительно смотрел на эту ее слабость.

– У меня просто нос зачесался, – оправдывающимся тоном сказала она, заметив мой взгляд. – В любом случае…

Она прижимала меня к себе под одеялом, не желая встречаться лицом к лицу с зимним морозом, но в конце концов собралась с духом и откинула одеяло. Потом, глядя на малочисленные звезды, все еще сверкающие в небе, она продолжила:

– Я все еще не могу привыкнуть, что не слышу блеяния овец, когда просыпаюсь.

Да. Я тоже.

– Жить пастушкой было трудно, но… сейчас, когда мне больше не нужно этим заниматься, мне немного тоскливо.

Пастушья жизнь, где необходимо постоянно присматривать за беспомощными овцами и вести их туда, где они могут вволю наесться зеленой травы, действительно очень изматывает. Будучи предоставлены сами себе, овцы разбредаются, и сколько их ни ругай, они все равно не запоминают дорогу. Все, что умеют эти бессильные создания, – блеять; они совершенно не разбираются в том, какие должны быть отношения между хозяином и слугой. Понятно, что пасти их очень тяжело.

Хозяйка и я долгое время зарабатывали на жизнь этим трудом, однако ничто не длится вечно, и вот мы решили сменить профессию. Что касается меня – я рад, что не приходится каждое утро видеть встревоженное выражение лица Хозяйки, которая пересчитывает овец, чтобы убедиться, что ни одна не ушла куда-то ночью.

И все же теперь, когда вокруг нет этого беззаботного блеяния, чувствуется, что чего-то не хватает.

Прошло уже две недели с тех пор, как мы с Хозяйкой отправились в путь, и пора бы уже этому тоскливому чувству исчезнуть. Но как бы твердо я в это ни верил, стоит мне взглянуть на рассеянное лицо Хозяйки, и я просто не могу не потыкаться носом ей в щеку.

Не хочу видеть ее такой хрупкой.

– Мм… прости. Все хорошо, – сказала Хозяйка и, обхватив мою морду обеими руками, улыбнулась.

Я почти хочу забыть выражение лица Хозяйки, когда она отцепляла от посоха колокольчик, символ пастушьего ремесла. Но никогда не забуду.

Я гавкнул, и из пасти вышло белое облачко.

Хозяйка стыдливо улыбнулась и снова стала самой собой.

– Ну ладно. Выйдем пораньше, да? Только чуть-чуть погоди – я слишком быстро прошла последний город, – сказала она и, неловко улыбаясь, совершенно по-детски достала хлеб из своего мешка.

То, что у нас есть немножко лишних денег, еще не означает, что можно роскошествовать. С этой мыслью я пристально смотрел на Хозяйку. Заметив мой взгляд, она почему-то хихикнула.

– Ну же, Энек. Веди себя хорошо.

Она меня совершенно не так поняла. Я вилял хвостом не из-за содержимого мешка и не из-за каких-то игривых мыслей – просто я был доволен, что Хозяйка набирается сил…

– Зато смотри, какой он белый! – Хозяйка разломила ковригу надвое и показала мне, что внутри.

И мой нос наполнился запахом выросшей на земле пшеницы.

Моя песья природа – моя гордость. Поэтому я не стал пытаться с ней бороться.

***

Когда мы закончили свой короткий завтрак, небо уже стало светлеть.

Звезды, холодно сверкающие в высоте, как крохотные льдинки, начали таять, и с каждым шагом мы видели все дальше и дальше.

Правда, нельзя сказать, что стало теплее; земля была такой же холодной, как и раньше, и наше дыхание тянулось за нами белыми лентами.

– Когда нет овец, конечно, проще, но хорошо бы поскорее остановиться где-нибудь под крышей.

Хозяйка шагала вперед, впечатывая в землю посох без колокольчика; сейчас от нее веяло силой, какую не ожидаешь в ней найти, если просто смотришь.

– Думаю, сегодня или завтра мы придем, – добавила она, раскрыв лист пергамента с картой.

Овцы были всего лишь нашими средствами для работы, но Хозяйка плакала, когда они получали раны, ругала их, когда они делали что-то опасное, и чувствовала себя одиноко, когда их не было рядом. В каком-то смысле она была им как мать. Поэтому мне казалось, что она должна избегать пользоваться пергаментом из овечьей кожи, однако я ошибся.

Кое в чем я по-прежнему не понимаю людей.

– Да, Энек, что ты думаешь о слухах про тот город? – спросила Хозяйка, рассеянно глядя на карту. Она не подняла глаз, возможно, из-за смутного чувства тревоги.

Я служу Хозяйке, и моя судьба – идти туда, куда идет она. Если на этом пути должна встретиться опасность, мой долг – Хозяйку приободрить.

Подумав так, я перевел взгляд с Хозяйки на лежащую перед нами дорогу, чтобы показать: если уж она приняла решение, остается лишь идти вперед.

– Ты прав. Ведь работодатели, говорят, платят только за опасность и тяжелый труд.

Я гавкнул в ответ.

Хозяйка сделала себе имя как пастушка, однако обстоятельства заставили ее прекратить эту работу. К счастью, теперь у нее было много денег – достаточно, чтобы воплотить в жизнь свою мечту. Она много раз говорила мне, что мечтает стать портнихой. Я совершенно не возражал, что она делится со мной своими мечтами, хотя мне не нравилось, когда она говорила о них как о чем-то совершенно несбыточном.

Поэтому, хотя теперь, когда воплощение ее мечты в жизнь стало возможно, я буду делать все, чтобы этому помочь, я не смогу делать это с той радостью, с какой должен бы – потому что, как она сама сказала, чтобы мечта сбылась, надо быть готовым пройти через опасности.

– Говорят, половина людей в городе умерла от мора.

Если она боится, то нам надо возвращаться – такая глупая мысль меня посетила.

Но Хозяйка не просто так решилась пойти на риск. Во время наших путешествий она услышала про город, пораженный болезнью. Людей стало меньше, а значит, и работников тоже. А чтобы восстановиться, городу понадобится много рабочих рук.

Если так, то человеку вроде Хозяйки – без связей, без опыта – нетрудно будет найти работу.

Однако это продлится недолго. Как только начнет расходиться весть, что мор уже позади, люди начнут приходить в поисках работы отовсюду. Значит, за шанс надо хвататься сейчас.

Хозяйке это все рассказал один смелый торговец, который, несмотря на то, что все вокруг изо всех сил старались покинуть город, ездил туда торговать. По его словам, он готов отправиться хоть в ад, если там есть с кем поторговать. Достойно восхищения.

Он сказал, что болезнь, держащая в своих когтях город Кусков, уже начала отступать, и вскоре беспокоиться будет вообще не о чем; более того – скоро весть об этом начнет распространяться повсюду.

Как только Хозяйка услышала эту историю, она сказала, что время сейчас – главная ценность, и мы отправились в путь. Ранее в тот же день ей резко отказали в работе портнихи; возможно, это тоже послужило причиной ее спешки.

– Однако если половина города умерла… неужели молитвы Церкви остались без ответа… – неуверенно произнесла Хозяйка, складывая карту.

Когда она работала пастушкой, Церковь обращалась с ней просто невероятно дурно. Они обзывали ее ведьмой – по-видимому, из зависти к ее умению. Несмотря на такое обращение, она сохранила добросердечие; однако все же такая жизнь была для нее очень тяжела. И я был горд служить той, кто была способна нести это бремя, вместо того чтобы мстить.

Тем не менее меня немного раздражает излишняя честность Хозяйки, которая даже чуть-чуть отплатить Церкви не соглашалась и даже сейчас признает ее силу и власть.

Поэтому я ничего не ответил – просто продолжал смотреть вперед.

Независимо от того, поняла Хозяйка, что я думаю, или нет, – она и в лучшие времена была не самым разговорчивым из человеческих существ, поэтому какое-то время мы шли по дороге в молчании. Солнце поднималось все выше, и чем сильнее оно нас согревало, тем быстрее мы двигались; в конце концов мы даже стали идти быстрее среднего путешественника. Если верить карте, с которой время от времени сверялась Хозяйка, мы приближались к городу.

Я, будучи зверем, могу спать под открытым небом столько ночей подряд, сколько необходимо, но Хозяйка, будучи человеком, приспособлена к такому не столь хорошо. Думаю, в город мы придем завтра к вечеру, и в первую очередь надо будет отдохнуть – а уже потом будем разбираться, какие там дела с болезнью.

Хозяйка – вовсе не хрупкий садовый цветок; однако даже самый сильный цветок завянет, если его слишком долго держать на холодном ветру. И потом, у нее слишком мало мяса на костях.

На мой взгляд, раз уж на людях нет меха, как на зверях, им следует пытаться хотя бы стать помясистее. А сейчас Хозяйку вполне можно принять за недокормленного мальчика.

Стоило мне так подумать –

– Энек!

При звуках моего имени у меня шерсть на хвосте встала дыбом, но вовсе не потому, что я думал о Хозяйке.

Когда двое связаны такими тесными узами, как мы с Хозяйкой, множество значений можно передать одним лишь именем в зависимости от того, как оно произнесено.

В этом зове прозвучало нечто ностальгическое, от чего кровь быстрее побежала по жилам.

Хозяйка подняла посох и указала вперед.

– !..

Я даже подумать ни о чем не успел, прежде чем ринуться в том направлении, куда она указала, с такой скоростью, что с трудом расслышал ее следующие слова. Моей целью была вершина холма.

Там паслось несколько потрепанных на вид бродячих овец.

Мои когти впивались в землю, ветер свистел в ушах.

Овцы наконец меня заметили и в панике бросились бежать. Но от меня этим медлительным созданиям не уйти.

Я мчался такими мощными прыжками, что из-под лап вырывались пучки травы. Вмиг я очутился перед самыми овцами и громко гавкнул.

Овцы были в полной растерянности и лишь топали ногами. Всё, они мои – я могу командовать ими как хочу. Чтобы они это поняли, я задрал голову к небу и завыл.

Конечно, я знал, что на вершине славы я буду лишь миг; у подножия холма я увидел Хозяйку, которая шла ко мне, смеясь. Но как я мог устоять перед возможностью издать этот гордый, смелый вой?

Мне, конечно, было немного жаль этих перепуганных овец, но им повезло, что я не волк. Хозяйка взмахнула посохом, и я тотчас оставил овец и подбежал к ней.

Она почесала меня за ушами, будто говоря: «Отличная работа», – и другой награды мне не требовалось.

– Простите, что напугала вас, – сказала Хозяйка овцам. Это были дикие овцы, обладающие собственной гордостью. Они выразили ее тем, что пронзительно заблеяли, прежде чем кинуться наутек. Близ городов бродячие овцы встречаются нередко. Кто знает, сколько они еще проживут. Впрочем, это и ко мне относится.

Так я размышлял, пока Хозяйка прищуренно смотрела на бегущих овец.

Потом она, почувствовав мой взгляд, застенчиво улыбнулась; от бега ее щеки слегка раскраснелись.

– Мне действительно немного жалко овец, но это было забавно.

Хозяйка тоже иногда бывает нехорошей.

***

В этот вечер мы разбили лагерь на некотором удалении от дороги, между двух холмов. Погода благоприятствовала путникам, однако мы до сих пор не встретили ни души – возможно, из-за слухов о море, убившем половину города. Так что и у самой дороги, думаю, остановиться было бы совершенно безопасно, но Хозяйка очень осторожна.

И тем не менее она потрясенно застыла, когда воробья, которому она бросала хлебные крошки, вдруг схватил налетевший с неба ястреб и унес. Такое случилось уже не в первый раз, но Хозяйка не учится.

А когда она пришла в чувства, то выместила свое раздражение на мне, как всегда.

Я, конечно, рыцарь, но что я могу поделать против атак с неба?

Тем не менее я покорно опустил уши и хвост и стал терпеливо ждать, когда гнев Хозяйки поутихнет.

Вскоре солнце село, и мы принялись готовиться ко сну. Без огня можно сохранить тепло, лишь прижавшись друг к другу, и, поскольку нам не требовалось постоянно думать об овцах, мы чуть ослабили бдительность. Я, даже когда засыпаю, пытаюсь как-то воспринимать то, что меня окружает, но уйти из плена этого тепла очень трудно. Когда Хозяйка повернулась, и моя морда оказалась снаружи, на холоде, я без колебаний убрал ее обратно под одеяло. Я веду себя ненамного лучше домашней собачки, в полусне подумал я, но мое тело само приютилось под боком у Хозяйки.

Этому побуждению трудно противиться.

Когда приходится выбирать между честью рыцаря и приятным теплом объятий Хозяйки… не уверен, рычал ли я, делая этот выбор, но он был очень тяжелый.

Вот почему, когда я что-то почувствовал, в первый миг я подумал, что мне показалось.

Но как только я понял, что нет, не показалось, я тут же поднял голову и вскинул уши торчком. Правда, мою шею обхватывало не только одеяло, но и рука Хозяйки, так что высунуться посмотреть было непросто.

Она продолжала спать; когда я попытался вывернуться из ее объятий, она что-то пробурчала и сжала меня еще крепче, но в конце концов я выбрался и высунул голову из-под одеяла.

И тут я понял совершенно точно: звуки сражения!

– Мм… Энек?

С тех пор, как мы оказались свободны от пастушеских обязанностей, не я один стал жертвой прелести ничем не нарушаемого сна, но сейчас был не тот случай. Хозяйка по моей позе быстро поняла, что я почувствовал что-то необычное; ее глаза тут же распахнулись и принялись оглядывать окрестности.

– Волки?

Хозяйка жила недалеко от леса, где часто встречались волки. Однако она не была напугана – в ее голосе слышалась готовность встретить их, если они появятся.

– Нет, не волки…

Хозяйка прижалась ухом к земле. Вслушиваться в звуки и определять количество тех, кто их издает, и расстояние до них она умеет почти так же хорошо, как и я.

Поняв, что это не волки, Хозяйка встала и огляделась. Все это время мои уши впитывали звуки сражения. Я смотрел в ту сторону, откуда они доносились, пытаясь предупредить Хозяйку о том, что слышал.

Крики, время от времени – металлический лязг. Это было сражение между воинами.

– Разбойники?

Люди боятся себе подобных сильнее, чем любого волка или другого дикого зверя, – какая ирония. Хозяйка подошла ближе ко мне, продолжая вслушиваться. По моему молчанию она, похоже, поняла, что опасность не приближается.

Хозяйка быстро собрала вещи и выпрямилась.

– …

Она указала посохом вперед.

Я пошел, потом потрусил навстречу звукам боя.

Луна лишь изредка проглядывала сквозь прорехи в облаках, и видно было неважно. Я отлично сознавал, что мое тело в сумраке почти неразличимо, но именно поэтому я несколько раз обернулся, чтобы убедиться, что Хозяйка не потеряла меня из виду.

Наконец я взбежал на холм и смог нормально оглядеться. Я повернулся к Хозяйке; она двигалась за мной, пригнувшись, и глаза ее были удивленно распахнуты.

С вершины холма происходящее было видно совершенно отчетливо, несмотря на расстояние.

От стоящего возле дороги постоялого двора поднимался дым. Не требовалось иметь такой острый слух, как у меня, чтобы разобрать доносящиеся оттуда крики.

На постоялый двор напали разбойники.

– Ч-что нам делать? – прошептала Хозяйка. Не могу ее винить. У нее такой характер – несомненно, сейчас она думала, не попытаться ли как-то помочь; но отсюда невозможно было определить, сколько разбойников и как они вооружены.

Хозяйка – бесконечно добрый человек, однако иногда это создает проблемы. Я приготовился, что придется по меньшей мере защищать ее жизнь.

В небо взлетел сноп искр; кажется, обвалилась крыша одной из меньших построек.

– Ах!..

Из главного здания, до которого пламя пока не добралось, выбежал человек. Из-за темноты и дыма я не мог разглядеть его лица, но, судя по одежде, это был паломник.

Кроме того, я видел, что он пошатывался – то ли от ужаса, то ли от раны.

Паломник заковылял в сторону дороги; тут же следом выбежал еще один человек. У этого в руке был меч – явно он один из напавших.

Разница в скорости у них была как между быком и конем. Несомненно, паломника догонят очень быстро.

Но тут из здания выскочила еще одна фигура и бросилась на напавшего, прежде чем тот успел развернуться.

В следующий миг я отчетливо расслышал слово – и это означало, что Хозяйка, хоть и с трудом, тоже могла его услышать.

– Бегите!

– Энек!

Я не сомневался, что ее призыв был наполовину неосознанным. Но я – гордый рыцарь, верный слуга Хозяйки. По ее приказу, по движению ее посоха я ринулся в атаку.

Я увидел, как разбойник сбросил своего врага, ударил упавшего мечом, тут же поднял меч снова.

Но он был так возбужден, что его пошатывало, точно пьяного. В таком состоянии мне он не соперник.

Трава уничтожила звук моих прыжков; треск горящей конюшни тоже был моим союзником.

Даже не догадываясь о моем приближении, человек с мечом зашагал к паломнику, пытающемуся отползти прочь. Потом паломнику что-то ударило в голову, и он начал молиться, глядя на небо.

Разбойник подошел сзади, жестоко усмехнулся и занес меч. Но в тот самый миг, когда он уже собрался ударить беззащитного противника в спину, уголком глаза он заметил стремительную черную тень.

Уверен, он заметил.

А в следующее мгновение мои клыки уже сомкнулись на его правом запястье, заставив выронить меч. Мои челюсти способны прокусить даже мясистую заднюю ногу овцы.

Услышав, как его кости хрустнули под моими зубами, я разжал челюсти.

У разбойника был такой вид, словно он увидел демона. Он шлепнулся на ягодицы, и я тотчас безжалостно впился ему в правую голень.

– На помощь! На пооомооощь!

Когда я понял, что был неосмотрителен, было уже поздно. Подняв голову, я увидел у входа на постоялый двор еще одного человека с мечом.

Обернувшись, я обнаружил, что Хозяйка со всех ног бежит ко мне. Теперь мне оставалось одно – избавиться от разбойников полностью.

– Эй, в чем дело?

К счастью, человек в дверях явно не понял, что произошло. Я выпустил того, который был прямо передо мной, и метнулся ко второму.

Я успел увидеть, как на его лице проступили потрясение и ужас.

Он выронил тяжелый на вид мешок, в котором, можно не сомневаться, было награбленное добро, и выставил перед собой меч. Я оскалил клыки. Уверен, в темноте и он, и его товарищ приняли меня за волка. Я не нарочно – но не воспользоваться этим было грех.

Он вяло ткнул в мою сторону мечом, пользуясь им не для нападения, а для защиты. Я прыгнул на него и едва успел вцепиться в его лицо, как он уже потерял сознание. Внутри постоялого двора был полный разгром; на полу лежали три человека в таких же одеждах, что и пытавшийся удрать паломник.

Потом я почувствовал еще чье-то присутствие и увидел, что по лестнице спускается еще один человек. По его одеянию я понял, что это тоже разбойник, – он решил посмотреть, что тут происходит. Он тоже меня заметил; наши взгляды встретились.

Едва увидев кровь, капающую с моих зубов, он вскрикнул и помчался обратно наверх. Однако при атаке снизу у меня полное преимущество. Три прыжка привели меня к подножию лестницы, еще двух хватило, чтобы мои челюсти сомкнулись на ноге разбойника. Он уже был наверху лестницы, но споткнулся и замахал руками-ногами, отчаянно вопя. Мне пришлось выпустить его ногу.

Оно было и к лучшему, потому что в следующую секунду мужчина скатился по лестнице вниз. Его правая нога и левая рука изогнулись под странными углами, однако он был жив.

Глядя на него сверху, я вдруг понял, что внутри постоялого двора царит тишина. Мои уши сказали мне, что соседнее здание все еще горит, а нос – что и это скоро загорится. Я беспокоился, что тут могут быть еще разбойники, но гораздо больше меня тревожила безопасность Хозяйки. Я сбежал по лестнице, но остановился, добравшись до выхода.

Кто-то как раз пытался войти – это был тот человек, которого я здесь увидел первым. Он был бородат, облачен в неуклюжую на вид рясу с длинными рукавами, и его правый бок был в крови. Он был бледен, но явно не только из-за раны.

– Ооо… уу… какая беда…

Оглядев разгромленный постоялый двор, мужчина рухнул на колени. Судя по тому, что трое на полу были одеты так же, как он, это были его товарищи.

Я проскользнул мимо него и, едва оказавшись снаружи, увидел Хозяйку, которая неуверенно сжимала свой посох. Едва заметив меня, она тут же подбежала ко мне и обняла.

– Я так рада, что ты цел!

Могло бы показаться странным, что она так волновалась за мою безопасность, если вспомнить, что именно она приказала мне напасть на разбойников, но таков уж был ее характер. Посмотрев мимо нее, я увидел, что человек, которого ударили мечом, уже перевязан куском материи.

– Это все разбойники? – спросила Хозяйка, выпустив меня, как только убедилась, что я не ранен.

Ответить я никак не мог и потому лишь гавкнул. Но она все же получила ответ – от мужчины, вошедшего в здание.

– Их было трое…

– Значит, остался еще один? – спросила Хозяйка, но мужчина покачал головой.

Если считать и того, кто упал с лестницы, выходит три. Какая жалость, что Хозяйка не видела всей проявленной мною храбрости, подумал я, глядя на нее.

– Господи, прими мою благодарность за твое малое благословение, – нашел в себе наглость сказать бородатый.

Это я принес тебе благословение! Я и Хозяйка!

Если бы она не погладила меня по голове, я бы точно не удержался от того, чтобы раздраженно гавкнуть.

***

Бородатого звали Джузеппе Озенштайн. Он был епископом церкви в трех днях пешего пути к западу отсюда.

Я был немного раздражен из-за того, что спас такого бесполезного человека, но Хозяйка думала иначе. Несмотря на все свои страдания, которые она испытала по вине Церкви, как только этот Джузеппе представился, она тотчас опустилась на колени и склонила голову.

Хозяйка, это недостойно!

– Подними голову. Ты поистине ангел, посланный мне Господом.

Если бы этот бородатый Джузеппе стал обращаться с Хозяйкой как со служанкой, я был готов поступить с ним как должно. Но он, похоже, не собирался применять силу, и я тоже не стал пока обнажать клыки.

Джузеппе был на вид в несколько раз старше Хозяйки и очень ей признателен.

– Нет, вовсе нет. …И в любом случае, благодарить надо в первую очередь Энека, не меня.

– Да, ты права. Значит, его зовут Энек? Да, Энек, тебе я обязан жизнью.

Его рана была на удивление глубока, и, хотя Хозяйка изо всех сил пыталась остановить кровотечение, это ей долго не удавалось. Лицо Джузеппе было белым, как бумага. Но его признательная улыбка, обращенная ко мне, выглядела искренней; на нее приятно было смотреть.

Мой долг как рыцаря – принимать такую признательность.

– И все же испытание, ниспосланное мне Господом, слишком тяжкое…

Все спутники Джузеппе, кроме одного юноши, погибли. Да и юноша, получивший тяжелую рану на голове, был без сознания. Хозяйка сделала для него все, что могла, но кто знает, выживет он или нет.

– А другие на постоялом дворе, они?.. – спросила Хозяйка, связав разбойников, которых я победил, и привязав их к ограде.

– Нет… здесь было пусто. Мы пришли сюда, чтобы поставить лошадей в стойла и переночевать, а разбойники, по-видимому, этого ждали. Но… о, как ужасны эти язычники!

– …Вы про их амулеты в виде наконечников стрел?

– А, ты заметила? Вот именно. Эти люди – потомки чернокнижников, которые до сих пор проводят свои темные ритуалы в восточных горах. Они ждали, когда мы заснем. Трое, которых они убили, – это были наемники, которых я нанял для охраны. Они были быстры и храбры, и пытались нас защитить, но, увы, силы были неравны…

Тут я заметил кое-что.

Хотя те, кто лежал возле входа в здание, были одеты так же, как этот старик, от двоих из них пахло, как от меня, – то есть они были готовы сражаться.

– Но я не могу прервать здесь свое путешествие. Я должен… идти вперед, – твердо произнес Джузеппе, прежде чем его остановил приступ кашля.

У меня возникло дурное предчувствие.

Я задрожал, и в глубине глотки у меня зародился тихий скулеж, но Хозяйка этого не заметила. Сочувственно глядя на Джузеппе, она протянула ему руку.

– Куда вы направляетесь? – спросила она.

Хозяйка! Никогда в жизни я не был так зол из-за того, что неспособен произносить человеческие слова. Разве мы идем в город Кусков не для того, чтобы Хозяйка смогла воплотить в жизнь свою мечту? И разве несчастья не подстерегают путешественников постоянно и каждодневно? Поэтому просто глупо ставить цели других превыше своих – этому же конца не будет!

Я послушно сидел на месте, но пристально смотрел на Джузеппе и Хозяйку, пока эти мысли носились у меня в голове.

Джузеппе вновь закашлялся, потом ответил:

– Прими мои извинения. Моя цель…

Как только она это услышит, уже не сможет отказаться помочь. Я чувствовал, что должен что-то сделать, что угодно, однако заткнуть рот этому типу я никак не мог.

Джузеппе тихо закончил фразу:

– …Кусков.

– А?

Мои уши встали торчком; я взглянул на Хозяйку, которая явно была удивлена не меньше.

– Ты его знаешь? Город, лишенный учения и наставления Господня, страдающий во мраке от мора.

– Д-да, знаю. Мы тоже туда идем.

– О! – на лице Джузеппе отразилось глубокое потрясение, а потом он закрыл глаза, как делают все люди Церкви, когда молятся своему богу. Я радостно завилял хвостом, потому что следующие слова Джузеппе были в точности такие, каких я ожидал. – Это, должно быть, провидение Господне… хоть мне и больно так говорить. Не согласишься ли ты выслушать просьбу слуги Господа?

Я поглядел сперва на Джузеппе, потом на Хозяйку. Она смотрела на него очень серьезно, будто готовясь, что ей сейчас поручат какое-то важное задание.

Если бы даже я и умел пользоваться человеческими словами, остановить ее сейчас было бы невозможно.

– Да, конечно.

Джузеппе снова прикрыл глаза и произнес:

– Проводи нас в Кусков.

Хозяйка твердо кивнула и взяла Джузеппе за руку.

Немного устав от избыточной доброты Хозяйки, я сел и стал смотреть на догорающий постоялый двор.

***

– Понятно. Значит, ты направляешься в Кусков, чтобы стать ремесленником…

– Да. Я узнала об этом городе от одного бродячего торговца.

– Ясно. Думаю, чтобы проделать весь путь до Кускова, нужна недюжинная смелость… но, прости мне мою прямоту – ты, несомненно, обладаешь и должной смелостью, и должной праведностью.

Джузеппе ехал верхом на лошади. Юноша все еще был без сознания; его положили на спину крепкого мула, которого они прихватили с собой как вьючное животное.

– Нет, на самом деле мне очень страшно, но… я была уверена, что эта моя мечта никогда не сбудется, и теперь, когда у меня появился шанс…

Хозяйка говорила смущенным тоном, потому что все это была чистая правда.

– Мечта, да? Верно, человеку нужны надежды и мечты, чтобы он мог смотреть в лицо опасности. Тебе нечего стыдиться, – и Джузеппе ласково улыбнулся. Хозяйка смотрела на него снизу вверх с почтением.

Меня это все совершенно не забавляло.

– Я тоже стремлюсь в Кусков во имя осуществления некоторой мечты. Когда пришел мор, все слуги Господа были призваны на небеса, и никого не осталось, чтобы зажечь свет веры заново. Поэтому мы решили отправиться туда, чтобы служить светочами тем, кто дрожит во тьме.

– Ясно…

– Я отправился в путь, готовый к любым ужасам, которые могут встретить меня в городе, но я и помыслить не мог, что ужасы начнутся еще до того, как мое странствие завершится.

В голосе его звучала не столько печаль, сколько изнеможение. На лице его была усталая улыбка; я это счел обнадеживающим.

Я вспомнил, что, когда этот человек решил, что его жизни приходит конец, он не стал умолять о пощаде и не ударился в панику. Он всего лишь смотрел на небо и молился.

Я не могу простить Церковь, но уважаю любого, кто так полно посвящает себя своей профессии. Так что этот Джузеппе вряд ли совсем уж плохой человек.

– Как видишь, я всего лишь скромный епископ, и я не могу вознаградить тебя чем-то достойным за твою помощь. Но я с удовольствием сделаю все, что в моих силах.

– Нет, вам вовсе не… – поспешно завозражала Хозяйка, но Джузеппе лишь упрямо-снисходительно улыбнулся.

– Я едва не лишился жизни от рук и клинков тех разбойников. Ты спасла меня, когда я был в пути, чтобы принести свет Господа тем, кто жаждет его во тьме. Это очень весомое деяние, и я надеюсь, что ты хотя бы позволишь мне отплатить за подвиг твоему храброму другу.

– Вы про… Энека?

Я тоже такого не ожидал. Подняв голову, я увидел, что Джузеппе смотрит прямо на меня и искренне улыбается; это удивило меня еще больше. Будучи зверем, я ожидал получать такие улыбки лишь от Хозяйки, ни от кого больше.

– Господь создал этот мир и все живое в нем. Люди и прочие существа – все равны пред очами Господа. Потому я нахожу правильным давать имена травам, выказывать доброту лошадям и должным образом вознаграждать всех, кто проявляет благородную храбрость.

Я посмотрел на Хозяйку; она посмотрела на меня. Потом мы оба подняли глаза на Джузеппе. Раненый епископ довольно улыбнулся и продолжил:

– Когда мы прибудем в Кусков, я, Джузеппе Озенштайн, именем господа нашего пожалую благородному Энеку титул рыцаря Церкви.

Я не имел ни малейшего понятия, что это значило, но, если меня называют рыцарем, мне незачем отказываться.

Я снова посмотрел на Хозяйку. Та была поражена и не знала, что сказать.

– И, конечно же, тебя я тоже хотел бы отблагодарить, – добавил Джузеппе и вдруг резко перевел взгляд на дорогу, словно внезапно осознал что-то.

Луна как раз выглянула из-за облаков, и мы увидели вдали город Кусков, цель нашего путешествия.

Похоже, ни нам с Хозяйкой, ни Джузеппе с его людьми не нужно было останавливаться на ночлег там, где мы остановились, – достаточно было продвинуться вперед совсем немного.

Судьба делает порой странные вещи.

Подняв глаза, я увидел страдальческие улыбки на лицах Хозяйки и Джузеппе и понял, что они думают о том же.

***

Город Кусков был достаточно велик, чтобы его окружала каменная стена. С Рубинхейгеном, конечно, никакого сравнения, но тем не менее здесь достаточно заботились о безопасности, чтобы нам стоило усомниться – впустят ли туда путешественников посреди ночи.

Но совсем скоро стало ясно, что подобное беспокойство было напрасным.

Как только епископ Джузеппе назвал себя перед городскими воротами… надо было видеть, как засуетился страж. Можно подумать, будто он внезапно увидел собственное спасение.

Вряд ли он мог бы торопиться сильнее, даже если бы город был осажден вражескими войсками. Пока он суетился, открывая ворота, Хозяйка, не очень-то напористая и в лучшие времена, совсем съежилась при звуках, доносившихся с той стороны.

Если город так отчаянно радовался приезду епископа, несомненно, с не меньшим восторгом здесь должны принять и его спасительницу.

Все тревоги Хозяйки были написаны у нее на лице. Когда в городе протрубил рог, напряжение, похоже, стало для нее невыносимым. Она подняла глаза на Джузеппе – тот, сидя на лошади, потирал лицо и покашливал, пытаясь скрыть свою рану, – и сказала:

– Эээ, если вы не против…

– Да, дитя мое?

– Эээ, я хотела бы попросить…

У Джузеппе было лицо истинного пастыря перед паствой.

– О чем же? – спросил он. Люди Церкви часто скрывают свои черные души за таким вот выражением лица, но Хозяйку оно, похоже, приободрило, и она продолжила:

– Пожалуйста, представьте нас просто как своих последователей…

– Это… – начал Джузеппе, удивлено моргнув, но потом замолчал и медленно кивнул. По крайней мере он не глупец.

Когда мы услышали звук поспешно отодвигаемого засова, Джузеппе, по-прежнему сидящий на лошади, наклонился к Хозяйке и громким шепотом проговорил:

– Мне очень приятно видеть, что ты живешь в соответствии с учением Господа нашего. Доблесть и скромность редко уживаются в одном человеке. Я уважу твою просьбу. Но ни Господь, ни я не забудем, кому я обязан.

Створки ворот медленно раздвинулись. За ними горело множество факелов; свет был такой яркий, что глазам стало больно. Джузеппе выпрямился; Хозяйка смотрела на него, как овечка, жаждущая спасения.

Поведение Джузеппе показалось мне подозрительным, но, когда он кинул на меня взгляд и еле заметно кивнул, я не сдержался и завилял хвостом.

У всякого правила есть исключения.

– Ну, а теперь, – произнес Джузеппе, когда створки полностью раскрылись, и улыбнулся, точно ребенок, которому поведали секрет. В этот ночной час люди, собравшиеся за воротами, были одеты кто как. Многие, похоже, всего несколько минут как проснулись; некоторые из девушек поспешно расчесывали волосы.

Протолкнувшись между двух мужчин, из толпы вышел хорошо одетый человек с копьем. По-видимому, это был стражник, хотя выглядел он для такой работы очень молодо. Судя по красноте в уголках глаз, он только что проснулся.

Однако его вьющиеся волосы хорошо смотрелись, и, судя по кожаной накидке на плечах, острым носам сапог и уверенной походке, он обладал властью.

Чтобы выказать свое уважение, я сел, сведя передние лапы вместе и выпятив грудь; я видел, что он изо всех сил старался быть достойным своего поста. В его желании вылечить город сомневаться не приходилось. Но это было очень тяжкое бремя.

Я не мог вообразить, чтобы этот юноша достиг своей должности, уже готовый ее принять. Просто мор выкосил всех, кто был старше.

– Мое имя Тори Рон-Кусков Карека. Я представляю Совет по борьбе с бедствием Кускова. Именем Господа мы приветствуем вас в нашем городе.

Голос его тоже звучал молодо. Джузеппе знал о происходящем в городе столько же, сколько и мы, и, видимо, думал о том же, о чем и мы. Ответил он более сухим языком, чем когда говорил с нами:

– Прими мои извинения за то, что остаюсь верхом. Мы получили письмо, в котором благословенный город Кусков выражает желание вновь обрести свет Господней свечи. Господь не оставил вас. Моя сила ничтожна, но сила Господа велика. Мир да придет в ваши дома. С этого дня, с этого часа свет Господа вновь пребудет в вашем городе.

Голос его был звучен. Все собравшиеся вслушивались изо всех сил; когда он договорил, над толпой повисло полнейшее молчание.

Потом начались радостные возгласы. Подобно набегающей волне они сперва звучали тихо, затем все громче и громче. Можно подумать, будто Джузеппе только что сообщил об окончании долгой войны.

– Вы, должно быть, устали, Ваше святейшество. Сегодня ночью вам и вашей спутнице следует отдохнуть… – произнес этот Кто-то-там-Карека, подходя к Джузеппе. Только тут он наконец заметил. – Ваше святейшество, вы плохо выглядите…

– Позаботься сначала о нем, не обо мне, – ответил Джузеппе, указав себе за спину; лишь теперь, по-видимому, Карека заметил мула.

Его почти девичье лицо застыло.

– Кто-нибудь! Помогите им! – выкрикнул он, и весело болтающая толпа снова замолкла, словно люди лишь сейчас осознали, почему епископ и его спутники прибыли в столь поздний час. Гости, стучащиеся в двери посреди ночи, после того как едва отбились от разбойников, – случай не такой уж редкий.

Даже мы с Хозяйкой иногда натыкались на таких людей, когда пасли овец.

Епископу помогли спуститься с лошади тотчас подбежавшие люди, и он тихо объяснил им, куда он ранен.

Те, кто помогали мужчине на муле, явно имели боевой опыт. Едва увидев его раны, они тут же начали давать указания женщинам.

Что касается нас, то Джузеппе сдержал слово и объяснил наше присутствие так, как обещал. Карека ограничился тем, что коротко поблагодарил нас.

Если вспомнить, как храбро я сражался и какую опасность одолел, этого было не очень-то достаточно, но Джузеппе едва ли забудет, чем нам обязан, а главное – Хозяйка все понимала. Она ласково потрепала меня по голове и прошептала:

– Давай постараемся не выделяться.

После чего мы отодвинулись в сторонку.

Судя по всей этой суматохе, стоило Хозяйке рассказать правду о том, как мы спасли епископа, и ее мечта стать портнихой исполнилась бы вмиг.

Поэтому мне показалось, что нежелание Хозяйки признать собственную заслугу было здесь неуместно; однако ее честную скромность я не мог не уважать. Я поднял на нее глаза, и она заметила мой взгляд.

– Что такое?

Не умея говорить по-человечески, я не ответил на ее вопрос. В любом случае, я лишь слуга Хозяйки и потому никогда не совершил бы такого непочтительного поступка, как самостоятельное провозглашение ее величия.

Я перевел взгляд на Джузеппе, которого уводили прочь, и вдруг ощутил какую-то тяжесть на голове. Повернувшись, я увидел, что это рука Хозяйки.

– Ты ведь не ждал, что нам тут устроят приветственный пир, а?

Внезапно!

Я тихо гавкнул, выражая свое возмущение. Иногда Хозяйка ведет себя как очень злой человек. Или просто по мне это было слишком хорошо видно?

Я чувствовал себя оскорбленным; но тут вдруг она крепко меня обняла.

Когда Джузеппе увели, возле ворот никого не осталось. Похоже, про нас совершенно забыли; возможно, из-за этого Хозяйке было немного одиноко.

Ее лицо было совсем рядом, и я его лизнул. Она хихикнула и сказала:

– Я тоже ждала, совсем чуть-чуть.

Хозяйка иногда бывает невероятно снисходительна в том, что касается еды – но, как гласит пословица, в слишком чистой воде рыба не водится.

Я еще раз лизнул Хозяйку в щеку и коротко гавкнул.

Глава 2Править

Свежий пшеничный хлеб, щедро пропитанный маслом, таял в пасти; кусок говядины, сперва отваренный, а потом обжаренный, тоже был великолепен. Я живу простой жизнью, однако вкусная еда – моя слабость. Сейчас я был совершенно доволен.

Единственное, что мне не нравилось, – это количество еды; свою порцию я прикончил быстро. Хозяйка заметила, как я облизываю миску, и, рассмеявшись, дала мне еще ломтик говядины.

– Маловато, да?

Она меня отлично знает.

Я с благодарностью принял добавку и потерся головой о ногу Хозяйки.

– Мне сказали, что о счете за комнату и пищу можно не беспокоиться.

Хозяйка вылизывать миску не стала, однако она была не настолько расточительна, чтобы позволить пропасть зря мясному соку. Она вытерла его кусочком хлеба и довольно улыбнулась.

– Правда, я подслушала, как они в кухне сказали, что на ужин дадут нам ржаной хлеб, – озорным тоном произнесла Хозяйка; я издал страдальческий вздох и лег на брюхо. – В конце концов, город сейчас в неважном положении. Может быть, это вообще последний хороший хлеб, что у них остался.

Я лишь ухо повернул на ее голос. Поднимать голову и смотреть на Хозяйку я не стал, потому что и так знал: ее лицо сейчас не очень-то веселое. Вместо того чтобы смотреть на нее, я лизнул ей лодыжку.

– Ай! – взвизгнула она и ткнула меня пальцами ноги. Хозяйка боится щекотки.

В поле она нередко ранила ноги о траву, и не всегда поблизости оказывалась чистая вода, чтобы промыть рану. Тогда у меня не оставалось выхода, кроме как вылизать ее, и всякий раз лицо Хозяйки становилось красным – не потому что она терпела боль, а просто она старалась удержаться от смеха. Когда она ранила ноги на камнях и я лизал раны, ей было так щекотно, что она уже не могла сдерживаться; кончалось тем, что она невольно отбрыкивала мою морду прочь.

Однако ей, похоже, нравилось гладить мою спину босыми ногами. Вот и сейчас она потирала подошвами мою шерстку, умиротворенно жуя последний кусочек хлеба.

– Так, – сказала она, кончив наслаждаться едой, и встала. – Сперва надо зайти в церковь, потом, скорей всего, в лавку.

Сложив посуду, она надела плащ; секунду поколебавшись, оставила посох без колокольчика прислоненным к стене. В полях – одно дело, но ходить с посохом по городским улицам – отличный способ привлекать к себе странные взгляды. Люди могли бы принять ее за гадалку, колдунью – или за пастушку.

Я сам пастушьей работой гордился, но испытывал чувство безысходности от того, как предубежден мир людей к этой профессии. Несомненно, Хозяйка, будучи человеком, ощущала это еще острее; когда она оставила посох у стены, на ее лице были написаны тоска и неуверенность.

– Мм… все будет хорошо, – наконец произнесла она, и я ткнулся носом ей в ногу.

Хозяйка никогда не произносила этого вслух, но одной из причин, почему она хотела стать портнихой, было желание обрести работу, где никто не будет показывать на нее пальцем. Не могу ее в этом винить; напротив, это выглядит совершенно разумно.

Говорила она только со мной да с овцами, и потому лишь к зверям были обращены ее улыбки. Так бывает у всех пастухов, и, пожалуй, появление слухов, что дети пастухов – полулюди-полузвери, неизбежно.

От этих слухов пастухам лишь еще более одиноко, и потому недоброжелательность между ними и горожанами все время растет.

Возможно, Хозяйка уже давно привыкла к ненависти других людей?

Так я иногда думаю.

– Все будет в порядке. Ну, давай, – она улыбнулась и обняла меня за морду.

Я прекрасно понимаю, что означают ее напряженные щеки. Это человеческий способ изобразить улыбку. Но я не человек и так улыбаться не умею.

– …Прости, я солгала. На самом деле я очень волнуюсь.

Можно даже не спрашивать, из-за чего именно она волнуется.

Она настолько не любит, когда ее благодарят, что высказала Джузеппе ту просьбу перед городскими воротами. Больно смотреть, как она благодарит обслугу постоялого двора за то, что тут с ней обращаются как с почетной гостьей.

То, что она оставила посох, означает, что она выходит в город не как пастушка, а как простая путница.

Но сможет ли она вести себя как обычный человек?

Никого это не тревожило сильнее, чем Хозяйку.

– И все же, – добавила она уже более сильным голосом, подняв глаза, – мы должны двигаться вперед.

Сильный – не тот, у кого нет слабостей. Сильный – тот, кто превозмогает свои слабости.

Я гавкнул, и Хозяйка встала.

***

В темноте, когда мы вошли в Кусков, он выглядел мрачным, заброшенным местом; однако и после восхода это впечатление не очень изменилось. Постоялый двор, где нас так любезно приняли, выходил на главную улицу, но и справа, и слева царило опустошение; ставни на всех окнах были наглухо закрыты.

На улице было малолюдно, и все до единого шли так, будто пытались скрыть звук своих шагов.

Не знаю, чувствовала ли Хозяйка, но я ощущал в воздухе запах смерти. Приглядевшись к кучам мусора на углах, я обнаружил там кости.

Полной противоположностью горожанам был толстый пес, лениво шляющийся по улице. Когда мы прошли мимо, он на нас подозрительно посмотрел. Рядом с ним вразвалку шла жирная крыса. Несомненно, горожане догадывались, на какой пище они так разжирели, но не хотели говорить.

Я понимал, что Хозяйка все это заметила, – она шла ближе ко мне, чем даже в лесу, полном волков.

Из всех людей, мимо которых мы проходили, хоть какой-то жизнерадостностью отличались лишь торговцы, пришедшие из других городов. Эти люди готовы рисковать даже своей жизнью, если только это приносит им прибыль; что уж говорить о жизнях других. Неудивительно, что в этом городе, пораженном трагедией, они могут работать точно так же, как в любом другом.

Я все это обдумывал, когда моих ушей достигли звуки какой-то суматохи.

Посмотрев вперед, я увидел толпу, собравшуюся перед зданием, наверху которого был знакомый символ. Это была городская церковь.

Разумеется, все собравшиеся там жаждали того или иного утешения. Ирония была в том, что, судя по тому, как они толкались и пихались в попытках зайти в церковь раньше других, едва ли кто-то из них найдет мир скоро.

– Ты посмотри, сколько их, – с искренним удивлением произнесла Хозяйка. Да… в такой ситуации встретиться с Джузеппе будет очень трудно. – Не хочется навязываться. Зайдем попозже.

Я надеялся, что она решит именно так. Чтобы показать свое согласие, я вильнул хвостом.

До следующей нашей цели, лавки, добраться было просто. Хотя город был велик, но улицы пустовали, и нас ничто не сдерживало. Нам всего дважды пришлось остановиться, чтобы спросить, куда идти, и своем скоро мы очутились в нужном месте.

Хозяйка назвала его просто «лавкой», но на самом деле это было здание Торговой гильдии Ровена. Не только лошади и овцы собираются в стада – люди тоже. Жители одного и того же города собираются в группу и действуют ради своей общей выгоды.

А потом они открывают отделения для торговли в других городах, в том числе в этом.

Когда Хозяйка прекратила работать пастушкой, она, по-видимому, оказала какую-то услугу другой ветви этой гильдии, так что в каком-то смысле она тоже стала связана с этим стадом или стаей. У нее даже была при себе вещь под названием «рекомендательное письмо». И все равно она остановилась перед входом в здание и сделала три глубоких вдоха.

Сколько раз ей казалось, что она вот-вот свалится, во время того происшествия, из-за которого она оставила пастушество?

Я подтолкнул ее носом, и она наконец постучала в дверь и вошла.

– А, добро по-… – человек не закончил свои слова, потому что Хозяйка очень уж чужеродно смотрелась в этом месте.

Но Хозяйка отлично знала, как важно при первой встрече улыбаться. Для меня, знающего, какова ее истинная улыбка, эта выглядела холодной и неестественной, но чтобы обмануть того человека, ее оказалось достаточно.

– Чем я могу помочь? – невозмутимо спросил он, указывая на ближайший стул. – Этот черный малый – твой спутник, я полагаю? – добавил он, когда я последовал за Хозяйкой.

– О, да, эээ…

– Никаких проблем. Да, припоминаю. Ты пришла в город вчера ночью, да? Женщине опасно путешествовать одной. Этот малый, должно быть, надежнее, чем наспех нанятый страж, – и бородатый мужчина улыбнулся; Хозяйка вернула улыбку. – Я спросил потому, что сейчас на собак в этом городе смотрят не очень благосклонно.

Когда город во власти мора, на всех улицах и проулках лежат мертвые тела. Тот, кто, услышав снаружи хруст, открывает окно, чтобы посмотреть, в чем дело, скорей всего, увидит нескольких собак, грызущих кости. Для меня это ничуть не более приятно, чем для людей.

Хозяйка села на стул, я устроился рядом. Она погладила меня по голове, неуклюже подтверждая догадку ее собеседника.

– Могу ли я поинтересоваться, что привело путницу, такую как ты, в нашу гильдию?

Что хорошо в торговцах – они всегда сразу переходят к делу. Думаю, так считаю не только я.

Сидящая на стуле Хозяйка поспешно достала спрятанное на груди письмо и протянула его через стойку бородачу.

Письма в мире людей обладают невероятной силой. Получилось так, что именно благодаря этому письму Хозяйка могла не бояться оставить работу пастушки и не заботиться о жилье.

– А, это… о, ты из Рубинхейгена? Это неблизко.

– Я была у торговца по имени Якоб.

– Хо-хо. Что ж, я сделаю все, что могу, чтобы не уступить этому усатому старику, э? – с широкой улыбкой произнес торговец, но тут, похоже, заметил сконфуженное выражение лица Хозяйки. Он поерзал на своем стуле и прокашлялся. – Кхем. Добро пожаловать в Кусковское отделение Торговой гильдии Ровена. Мое имя Аман Гвингдотт. Я окажу тебе любую помощь, чтобы ты сохранила самые лучшие воспоминания о нашем городе и чтобы имя Торговой гильдии Ровена продолжало сиять.

Торговцы – поистине великолепные лицедеи.

Хозяйка выпрямилась, потом с вежливым поклоном представилась. Они пожали друг другу руки.

– Итак, госпожа Нора, ты желаешь стать портнихой?

– Да. Я слышала, сейчас в городе не хватает рук?

– Это верно. Никакому мору наш Кусков не раздавить. Он восстановится, будь уверена.

На эти твердые слова Амана Хозяйка простодушно улыбнулась, но тут по его лицу скользнула тень, и он продолжил:

– Однако ты выбрала не самое удачное время.

– …В каком смысле?

– В общем, конечно, жители Кускова будут признательны, что ты нашла в себе храбрость прийти, несмотря на мор, но… – Аман неуверенно замолчал, затем, решив, видимо, что лучше всего выложить чистую правду, продолжил: – Мор, конечно, отступает, но, как ты сама заметила, город по-прежнему в печальном положении. Торговля получила тяжелый удар и пока что от него не оправилась. Нам сейчас не то что не нужны ремесленники – те, кто есть, постепенно покидают город в поисках работы. Впрочем, я убежден, что то, что ты пришла, все равно очень хорошо. Город непременно восстановится, и вот тогда будет большая нужда в работниках.

Действительность оказалась совсем иной, чем та, в которую мы верили; однако со сведениями, получаемыми от путешественников, такое часто бывает. Хозяйка слушала, словно впитывая каждое слово, и в конце концов твердо кивнула.

– Портниха, говоришь? Я напишу рекомендательное письмо главе гильдии портных. Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.

Свои слова он сопроводил добродушной, но расчетливой улыбкой.

Однако то, как держался Аман, несмотря на весь урон, нанесенный городу, показывало его смелость. Хозяйка с благодарностью приняла письмо и несколько раз поклонилась. Она жила умением распознавать настроения других людей и потому хорошо поняла, что от нее ожидается.

Мы вышли из здания гильдии, впечатленные добротой, которую нам выказал Аман, несмотря на тяжелое положение.

Мы двинулись туда, куда он нам сказал, и вскоре перед нами оказалось еще одно здание. На каменной стене была закреплена железная пластина с изображением иглы и нити; даже мне, псу, было ясно, что мы пришли к месту назначения.

На этот раз Хозяйка постучалась без колебаний, однако, похоже, «неудачное время» ее просто преследовало. Ей удалось собраться с духом и постучать как следует, но, увы, по ту сторону двери, видимо, никого не было.

– Может… они просто вышли, – уныло произнесла Хозяйка; но я не мог отвечать на все, что она говорила.

Я почесал шею задней лапой и зевнул.

Хозяйка, похоже, по моей вялой реакции поняла, что я думаю. Она сникла.

– Что ж, тут ничего не поделаешь.

Я согласно гавкнул, но, как только мы повернулись, чтобы уходить, Хозяйка ахнула.

Что случилось?

Я встал и начал поворачиваться, и вдруг у меня перед глазами все затряслось. Я совершил ошибку. Я позволил застать себя врасплох.

Моя спина ударилась о землю, передние лапы заболтались в воздухе – но ненадолго. Я сомкнул задние лапы, извернулся всем телом – и когти впились в землю. Врасплох меня могут застать только две вещи: пикирующий ястреб и что-то, способное драться так, как не умеют звери.

То есть – человек с метательным оружием. И сейчас в мою голову врезался какой-то странный предмет в форме трубки.

– Энек! – резко выкрикнула Хозяйка, и все мое тело напряглось; однако это напряжение не взорвалось в следующий миг, потому что своей интонацией Хозяйка вовсе не послала меня в атаку. Наоборот, она запрещала мне атаковать.

Я ошеломленно поднял голову. Хозяйка, на меня только что напали!

– Пожалуйста, подожди!

Но эти слова были обращены не ко мне.

– Мы всего лишь путешественники, и этот пес – мой спутник!

Хозяйка держала меня, чтобы я уж точно не набросился на врага, но помешать мне рычать она не могла.

Мое рычание предназначалось врагу – молодой женщине. Я встретился с ней взглядом, и мне совершенно не казалось, что простые слова смогут ее остановить.

– …

У нее были темные глаза – темные, как заболоченный пруд; она была высокая и худая. Острый взгляд из-под всклокоченных рыжих волос, казалось, пронизывал меня насквозь. Я совершенно не понимал, какие мысли прячутся за этими глазами, и потому не прекращал рычать.

Но Хозяйка, продолжая меня держать, поспешно достала письмо, и взгляд женщины чуть заколебался.

– Мне хотелось бы поговорить с главой гильдии портных…

Я не мог понять, слушала эта женщина, что говорила Хозяйка, или нет. Она на миг закрыла глаза, потом взглянула на нас искоса – и зашагала прочь.

Хозяйка тоже явно не могла понять, каковы намерения этой женщины, и потому крепче сжала меня в объятиях.

Оказалось, женщина всего лишь отошла, чтобы подобрать трубку, которую кинула мне в голову; за все это время она на нас не взглянула ни разу. Пройдя мимо нас, она приложила руку к двери и лишь тогда заговорила.

– Значит, ты и есть «девушка, принесшая свет», да?.. – она обшарила Хозяйку с ног до головы явно оценивающим взглядом, потом продолжила: – Заходить собираешься?

Ее взгляд по-прежнему был каким-то грязным. Этот оттенок я уже видел прежде: что-то вроде темной грязи, смешанной с чернилами. Эта грязь липнет к ногам того, кто пытается встать, вяжет икры тому, кто пытается идти.

Мор забирает не только жизни; он забирает и надежды.

Рыжие волосы женщины были стянуты за затылком, напоминая конский хвост; они качались, когда она вошла в темное здание. Когда она исчезла в сумраке, мои уши поймали ее слова:

– Я глава этой гильдии.

Интересно, услышала ли Хозяйка.

Она стояла справа от меня, совсем рядом. Я поднял на нее взгляд. Похоже, она услышала.

Каким-то образом эта молодая женщина со странным взглядом добилась столь высокого положения. Вот что значит – полгорода умерло от мора.

Хозяйка встала и подтолкнула меня вперед. Мы вошли.

***

Полусумрак внутри здания вкупе со странностью женщины создавали тревожное ощущение, но, войдя, я обнаружил, что здесь на удивление опрятно. Мебель была простая, но хорошо сработанная и лоснилась от ароматного полировочного масла; полки у стен были хорошо подогнаны.

Наконец я понял, что именно ударило меня по голове: тугой сверток ткани. И как раз в этот момент женщина, удалившаяся в следующую комнату, снова вышла к нам.

– …Ну, какое у тебя ко мне дело?

Она даже не потрудилась представиться. Хозяйка поспешно передала ей рекомендательное письмо Амана. Женщина раздраженно почесала в затылке, потом резко двинулась к окну. Мне не показалось, что она бестактна или пытается сдерживать чувства. Она всего лишь хотела открыть окно, чтобы впустить достаточно света для чтения. Однако ее движения были резкими и раздраженными.

По меньшей мере можно было сказать, что она ощущает враждебность к путешественникам. Уверен, Хозяйка почувствовала это еще острее, чем я.

Я присмотрелся – ее ноги чуть дрожали.

Если волчьи клыки убивают тело, то человеческая враждебность убивает дух.

– Пфф. Портнихой хочешь стать, да?

– Д-да, если мне будет дозволено, – тут же поспешно ответила Хозяйка.

Я, конечно, не человек, но Хозяйку я знаю очень хорошо. Она боится презрения окружающих больше всего на свете. Сейчас, сжав руки в кулаки, она отчаянно боролась с этим страхом.

Люди иногда называют это «героизмом».

– Да пожалуйста.

– Я очень прошу! Я неплохо разбираюсь в шерсти, и… э?

– Я же говорю: пожалуйста, – утомленным голосом повторила женщина и кинула письмо на стол.

Хозяйка была ошеломлена, она лишилась дара речи. Ее рот открывался и закрывался; она выглядела как обиженный щенок.

– Ну?

Женщина села на стул; сейчас она казалась гораздо старше, чем была. Она посмотрела на стол, освещенный вливающимся через окно светом. Я снизу не видел, что там, но заметил кончик трубки, свешивающийся с края стола, – видимо, это и был сверток ткани, ударивший меня по голове.

Должно быть, там лежали всякие вещи, необходимые для портняжной работы.

– Аа… нет… но… – Хозяйка, избегая взгляда женщины, мучительно пыталась найти слова. Казалось, она вот-вот заплачет; я уставился на женщину со всей свирепостью, какая у меня была.

– Что? Хочешь пройти испытание? – усмехнулась женщина. Она поняла, почему Хозяйка в нерешительности.

Худое тело Хозяйки отдернулось; я знаю, что у нее достаточно смелости, чтобы встретить даже яростный волчий вой, но перед неприкрытой злобой этой женщины она задрожала.

– Пожалуйста, вперед. Режь ткань, делай швы, вдевай нитки в иголки. Можешь даже приготовить краску для меха. Давай посмотрим, достаточно ли ты искусна, чтобы стать членом гильдии портных Кускова? Покажи свое мастерство мне, главе гильдии Арс Вид!

Перед лицом этой гневной женщины, представившейся как Арс, Хозяйка не могла найти что ответить. Ошеломленная, она неуклюже пятилась.

– Увы, у нас просто нет материалов, с которыми можно работать. О, ну конечно, если тебя устраивают сломанные пуговицы, гнилые нитки и гнутые, ржавые иглы, этого у нас в избытке. Но со всем этим испытывать тебя мы не можем, согласна? Так что же, по-твоему, нам теперь делать, а?

Женщина рассмеялась, но вовсе не от веселья. А потому что если бы она этого не сделала, то не смогла бы удержать внутри себя невыносимую горечь. Мудрость, которую мне дали прожитые годы, позволила мне понять, почему Арс ведет себя так, как ведет.

Но Хозяйка этого не понимала. Несмотря на то, что резкие слова Арс ее ошеломили, она собралась с духом и попыталась перейти в наступление – не имея ни малейшего понятия, что у Арс на душе.

– Если… если дело в деньгах, у меня –

Я понял, что Арс в ярости, прежде чем эта ярость проявилась у нее на лице.

– Деньги! Ха! Думаешь, все, что тебе нужно, можно купить за деньги? Небось так и есть. Только слушай меня. Если все, что тебе надо, – это красивые пуговицы, красивая ткань, красивые иголки, ты можешь это все получить без единой монетки! – и Арс стукнула кулаком по столу. Хозяйка съежилась, не в силах смотреть на жуткое лицо женщины.

К несчастью, я ничем не мог ей помочь – потому что прекрасно понимал причину гнева Арс.

Она тем временем продолжила:

– Всего лишь переверни Священное писание и прочти хулу Господу! А потом раскопай могилы и обери трупы!

Какой жуткий сарказм.

Людям свойственно закапывать своих умерших. Обычно перед тем их одевают в лучшее платье и кладут рядом те или иные ценные вещи. Они говорят, что смерть – это начало вечного пути. И если много умерших людей покинуло город со своими лучшими одеждами и вещами, то в каком-то смысле смерть – тоже грабитель.

Когда я об этом подумал, то понял вдруг, что ошибся, посчитав комнату опрятной. Она была не опрятной – она была опустошенной.

Измотанная собственной яростью Арс поникла, опершись о стол, потом подняла глаза и, тонко улыбнувшись, сказала:

– Но если у тебя есть деньги, то ты можешь по крайней мере оплатить членство в гильдии, а?

Улыбка была ледяная – словно эта женщина взяла кинжал и вырезала ее на своем лице. Подумать только – лицо куда более мягкое и красивое, чем у любого зверя, может так по-звериному исказиться от ярости.

Ничего хорошего из этого не выйдет.

Беспокоясь о безопасности Хозяйки, я взял ее зубами за полу плаща и потянул. Говорят, утопающий хватается за соломинку. Кто сказал, что Арс, тонущая в отчаянии, окутавшем город из-за мора, не попытается схватиться за ногу Хозяйки?

Почувствовав, как я тяну ее за плащ, Хозяйка, похоже, пришла в себя. Мне на нос упала капелька влаги. Очень соленая.

– Ну же… у тебя есть деньги, да?

Хозяйка сделала шаг назад, потом еще шаг, неосознанно притронулась к моей голове. Она словно видела перед собой волка в темном лесу.

Даже если она не видит, что вокруг, – сколько бы опасностей ее ни подстерегало, она не боится, если только знает, что я рядом.

Но сейчас перед ней был человек, враждебность которого была куда страшнее, чем клыки волка. Арс стояла, чуть пошатываясь. Мне казалось, что то, что жило внутри нее, вот-вот прорвется наружу и примет явные очертания. Я подогнул ноги, приготовившись броситься на нее.

Ситуация была на грани взрыва.

И вдруг в сухую деревянную дверь кто-то постучал.

– Арс! Арс Вид!

Голос был мужской и молодой.

Впавшей в отчаяние птице трудно взлететь.

Арс с кислой миной отвернулась, цокнула языком и резким движением вновь плюхнулась на стул.

Стук продолжался. Он словно подстегнул Хозяйку – она развернулась и побежала к двери. Я побежал за ней, но не сдержал вздоха разочарования.

– Арс! Я знаю, что ты там! Товары надо полностью опла-…

Дверь распахнулась, и вопли мужчины ударили мне по ушам.

Хозяйка, как раз собиравшаяся сама открыть дверь, испуганно отпрянула.

– Ай… – произнес мужчина у двери, и его глаза округлились. Лицо его выглядело довольно дружелюбно. Но сразу после Хозяйки он увидел меня и тут же застыл.

Я с преогромным удовольствием воспользовался этим и выскользнул наружу.

Человек, открывший дверь, был на голову выше Хозяйки и тоже довольно молод. Когда я пробегал мимо него, он отдернулся, как от чего-то горящего.

Очутившись снаружи, я спокойно развернулся и гавкнул; тут и Хозяйка ко мне присоединилась.

Мужчина, кажется, собирался ей что-то сказать, но под моим взглядом съежился, а потом, будто пряча страх, повернулся внутрь здания. Я не знал, кто он, но от него исходил неприятный металлический запах. Держа руку на дверной ручке, он в последний раз кинул взгляд на Хозяйку, потом вошел в здание и закрыл дверь. После этого никаких голосов я не слышал; мы с Хозяйкой остались стоять на улице. Я не двигался с места, но лишь потому, что Хозяйка до сих пор не могла ухватить в полной мере все, что только что произошло.

Даже при неожиданных, необъяснимых происшествиях Хозяйка всегда твердо держалась за свой посох – за свое пастушеское ремесло. Но сейчас этот посох остался на постоялом дворе.

Поэтому теперь она была не пастушкой, настолько умелой, что ее звали ведьмой, а простой городской девушкой.

Осознав это, она едва не заплакала, и я не лаял в попытке вывести ее из этого состояния.

Вместо этого, когда она неверными шагами двинулась по улице, я прижался к ее лодыжке. Она опустила руку, чтобы погладить меня по голове, и я был там, где надо.

***

– …Энек, – сказала Хозяйка, глядя на начавшее садиться солнце. – Я… просто ужасный человек.

Думаю, Хозяйка могла бы пересчитать по пальцам одной руки те случаи, когда она спала на настоящей кровати.

Однако сейчас, когда у нее была кровать, она заснула в слезах. Ее голос звучал хрипло; возможно, она и во сне тоже плакала.

Пока я так думал, Хозяйка перешагнула через лежащего возле кровати меня и отпила воды из кувшина.

– Здесь ведь полгорода умерло от мора.

Бронзовый кувшин почернел от возраста и был весь во вмятинах от частого использования. Впечатляло, что он все еще не тек.

Конечно, еще больше впечатляло, что Хозяйка, встреченная с такой враждебностью, была столь добросердечна, что не думала дурно об Арс.

– …

Какое-то время она держала кувшин молча; когда я уже решил, что сейчас она вернется в постель, Хозяйка потрепала меня по спине ногой и села на край кровати.

– Думаю, торговцем я бы стать не смогла.

Для торговцев ложь, обман и воровство – в порядке вещей. Они обладают иным типом храбрости, чем Хозяйка, которая может разделать овцу, если это будет необходимо. Она абсолютно неспособна воспользоваться чьим-то затруднительным положением к собственной выгоде.

Я обнюхал босые ноги Хозяйки; впервые за очень долгое время на них не было ни грязи, ни пыли; однако Хозяйка отдернула их, будто удивленная.

– Столько людей умерло… а я думала только о себе.

Она отвалилась спиной на кровать, и по шелесту ткани я понял, что она сворачивается в комочек под одеялом.

Ох уж.

Если бы не это ее обыкновение всегда и во всем винить себя, ее жизнь была бы чуточку легче.

И все же.

– Мм… Энек?

И все же не могу отрицать, что я люблю ее такой, какая она есть. Ведь из этой черты характера проистекает ее искренность.

– Все хорошо… все хорошо, и… эй, щекотно! Эй!

Я игрался с ней; после где-то трех отбитых ею атак Хозяйка обняла меня и зарылась лицом мне в морду.

– Нельзя останавливаться. Правильно?

Ничто на свете мне не нравится так сильно, как ее профиль, когда она в гордом одиночестве идет по полям. Я заворчал, потом гавкнул. Хозяйка обняла меня еще крепче, почти до боли, и отпустила.

– Давай зайдем к епископу, – ее глаза были красны от слез, но улыбалась она искренне. – И потом, если исповедаемся у священника, нам это сослужит добрую службу, а? – продолжила она, собираясь на улицу. Она не заметила, как я свернул хвост кольцом, спрашивая ее, достаточно ли я сильный.

Хозяйка!

– Пойдем, не смотри на меня так! Играть сейчас некогда!

Никогда я не был более признателен, чем сейчас, что не умею говорить!

***

Когда мы вышли с постоялого двора, небо было уже красным. В предыдущей жизни нам скоро пришлось бы готовиться к ночлегу.

Хозяйка слегка зевнула на ходу – это проявлялись остатки сонливости, которую она ощущала после долгого и утомительного плача. Заметив мой взгляд, она отвернулась, пытаясь скрыть зевок.

Улицы были так же малолюдны, как и раньше, но в свете закатного солнца выглядели еще печальнее. Хозяйка не любила сумерки и, пока мы шли в одиночестве по пустым улицам, не убирала руки с моего загривка.

Не могу винить ее в этом. Я тоже не люблю сумерки. Если меня спросят, что именно мне в них не по душе, я отвечу прямо: длинные тени. Когда Хозяйка стоит на вершине маленького холма и смотрит на закат, у нее такая громадная тень! Из-за этих теней трудно определять истинный размер предметов, это заставляет меня тревожиться без нужды. На закате даже у овец тени ужасающе длинные.

На здешних заброшенных улицах тени были только наши с Хозяйкой, и все равно они внушали мне какое-то смутное беспокойство. Один раз я ощутил чье-то еще присутствие и встретился с настороженным взглядом бродячего пса. Лишь когда мы дошли до церкви и там наконец увидели лица других людей, Хозяйка вздохнула с облегчением. Я ее очень хорошо понимал.

– Надеюсь, Его святейшество хорошо себя чувствует, – сказала Хозяйка.

Я бы ей не смог ответить, даже если бы она меня спросила, но если вспомнить его состояние прошлой ночью – кто знает, выкарабкается он или нет.

Человеческое тело такое непрочное.

Я не мог не заметить, что Хозяйка сделала глубокий вдох. Ее напряженное лицо выдавало решимость не трусить, в каком бы плохом состоянии ни оказался Джузеппе.

– А, ты та самая девушка… – раздался голос, обращенный к Хозяйке, как только мы вошли в церковь.

Сразу за открытыми дверями церкви собралась кучка полных женщин; они о чем-то перешептывались.

Мои невеликие познания подсказали мне, что, судя по белой ткани, покрывающей их руки и головы, эти женщины ухаживают за двумя важными особами, прибывшими в церковь.

Когда за тобой присматривают такие крепкие на вид люди, понятно, что чувству слабости, угрожающему загасить свет сознания, места не остается.

– Ээ, мне захотелось спросить о состоянии здоровья Его святейшества.

– А, понятно. Сейчас он спокойно спит. Несмотря на ужасную рану, совсем недавно он без перерыва молился.

Среди людей, как и среди зверей, в любой группе, где больше трех, всегда есть вожак. С нами сейчас говорила самая крепкая из женщин, а остальные согласно кивали.

– Что, такая плохая рана была?

– Да, была плохая. Когда мы проснулись и прибежали сюда, то сначала подумали, что она не очень плоха, но в его возрасте… Но Его святейшество благословлен Господом, так что он непременно скоро поправится, – и женщина улыбнулась надежной улыбкой, которая очень шла к ее крепкой фигуре; такая улыбка даже страдающего в агонии человека может умиротворить и тихо проводить в мир иной. Хозяйка совершенно не умеет фальшиво улыбаться, но даже она невольно вернула улыбку.

– А, эээ… а второй?

Хозяйка с трудом выдавила из себя этот вопрос – она же сама видела, какая ужасная у него была рана.

– У него рана на голове, но она нестрашная. Было много крови – и из головы, и из носа, – поэтому она казалась хуже, чем была на самом деле. Он до сих пор не пришел в себя, но цвет лица у него хороший – думаю, скоро он очнется.

Нередко бывает, что овца, упав со скалы или с крутого берега, теряет сознание, а потом тихо умирает, так и не придя в себя.

Но женщина явно ни о чем не беспокоилась, и Хозяйка серьезно кивнула в ответ.

– Могу ли я их обоих навестить?

– Хмм? О, конечно. Его святейшество был занят своими священными обязанностями, но все равно несколько раз спрашивал о тебе, – сказала женщина и, посмотрев на меня, добавила: – И о твоем черном рыцаре тоже.

Должно быть, именно поэтому женщины не боялись смотреть на меня. Я был доволен, но Хозяйка почему-то смутилась, когда меня назвали рыцарем. Хозяйка, ты не гордишься мной, когда меня хвалят?

– Энек – рыцарь? Это, ну…

– Нет-нет! Нам сказали, что деяния этого маленького черного рыцаря очень помогли принести свет надежды в наш город. И, конечно, то же самое сказали про юного ангела, путешествующего вместе с ним.

– Ангела? О… н-нет, я не… – Хозяйка залилась краской до ушей и опустила голову. Ей уже доводилось слышать, как ее зовут духом или феей, но это всегда было с ноткой подозрительности. К похвалам она была совершенно непривычна.

Смущение Хозяйки начало смущать и меня; я гавкнул и потерся носом о ее ногу.

– Ха-ха-ха! Видишь, даже твой маленький рыцарь считает, что такая скромность вовсе не нужна!

– …

Хозяйка не могла облечь свои мысли в слова, но, заглянув в ее опущенное лицо, я увидел, что оно отнюдь не недовольное.

– В общем, можешь смотреть на Его святейшество, сколько хочешь. У них обоих такое блаженство на лицах, когда они спят.

Женщина говорила таким тоном, будто хвасталась собственными детьми, и я вполне понимал, почему. Те два человека вернули городу надежду, а значит, ими можно было гордиться. Со мной и Хозяйкой тоже хорошо обращались благодаря этой надежде.

Конечно, это только естественно, что работа должна быть оплачена; поэтому мы должны стоять гордо и принимать почести. Но что бы стали делать все эти люди, если бы узнали, что Хозяйка была пастушкой?

Я молился богу, который вроде как живет в этой церкви, чтобы женщины не стали интересоваться, какая связь между мной и Хозяйкой.

– Сюда, пожалуйста.

Я оставил молитвы, когда женщина повела нас с Хозяйкой в глубь церкви.

Человек, на которого мы работали пастухами, тоже был церковником, так что нам и раньше доводилось иногда заходить в церкви. Эту назвать большой было никак нельзя, даже из лести.

Она была из прочного камня, но за ней давно не ухаживали, и это было очень заметно. Ниши в стенах, где свечи давно никто не зажигал, заросли паутиной; интересно, сколько вообще времени прошло с тех пор, как этими стенами кто-то занимался?

У деревянной двери комнаты, где лежал епископ, петли, видимо, вконец проржавели: дверь была прислонена к стене, а ее обязанности выполнял кусок ткани, висящий в проеме.

Даже если город сохранял веру, без священников церковь была в запустении.

– Сюда, – произнесла женщина гораздо тише, чем прежде. Отведя ткань в сторону, она жестом пригласила Хозяйку войти. Я подумал, что меня она не пустит, но женщина улыбнулась и разрешила мне пройти.

Я стал о ней чуточку лучшего мнения.

– …Всего один день, а он так…

Хозяйка хотела закончить фразу словом «исхудал»?

Женщина кивнула, и с ее губ впервые за все время сорвался озабоченный вздох.

Полумрак в комнате не помешал нам правильно понять, в каком состоянии епископ. Такой раны может вполне хватить, чтобы человек ослабел и умер – а ведь епископ был еще и немолод.

Хозяйка сцепила руки, закрыла глаза и начала молиться. Едва ли я когда-нибудь забуду, как Церковь обращалась с ней прежде, и потому в церквах мне всегда неуютно. Я сел и стал ждать. Джузеппе, по крайней мере, не виноват в страданиях Хозяйки. Более того, он и мне выказывал должное уважение, и потому я надеялся, что он поправится.

– …И да пребудет с вами благословение Господне, – тихо закончила Хозяйка, потом протянула руку и прикоснулась к одеялу, под которым спал Джузеппе. Потом повернулась к женщине. Люди очень хорошо умеют обращаться со словами, но в подобных ситуациях часто взгляды оказываются более красноречивы. Женщина кивнула, положила руку Хозяйке на плечо, и они вместе вышли из комнаты. Я встал и развернулся, чтобы направиться за ними, но напоследок еще раз посмотрел назад.

Быть может, это лишь мое воображение – мне показалось, что я почувствовал на себе взгляд Джузеппе.

Но его тело лежало на кровати все так же неподвижно.

Я пастуший пес; я привык спать под звездами и ощущать дыхание земли. Я чувствую движения земли и неба. И я рад, что не умею говорить, что не владею всем богатством выражений лица, каким владеют люди. Иначе я не смог бы скрыть от Хозяйки свои чувства.

С другой стороны, спящее лицо Джузеппе было таким мирным, значит, возможно, и на душе его тоже царил мир.

А значит, и печалиться не о чем.

Я вышел из комнаты и последовал за Хозяйкой.

***

Когда встречаются два воробья, поднимается шум.

Ничего удивительного, что, когда вместе собираются люди (а они куда разговорчивее воробьев), всегда начинается суматоха.

Хозяйка пришла всего лишь навестить Джузеппе и его спутника, которого, похоже, звали Рудо Дорхофф, но местные жители явно не собирались просто так отпустить ее в постель.

– А, так ты из Рубинхейгена, да?.. Кстати, а где это?

– Я слышала о нем! Говорят, там собор милостью Господа освещен всю ночь.

– Точно, точно. А я еще слышала, там дубят кожи на камнях из чистого золота.

– Из золота?! Ну конечно, это ж Рубинхейген. Так где он находится?..

Так оно и продолжалось. Одни поливали градом вопросов Хозяйку, другие болтали между собой.

Лежа рядом с Хозяйкой, я лениво зевнул. По мне, все эти слова ничем не отличались от овечьего блеяния.

– А вроде Отец Нико рассказывал, что главный собор в Рубинхейгене достает до самого неба?

– Рассказывал, точно. Он говорил, собор такой высокий, что ангелы пролетают мимо окон и прерывают молитвы!

– Скажи, это все правда?

Разговор наконец переключился на Хозяйку. Я кинул на нее взгляд; она улыбалась, но улыбка эта была болезненная.

– Думаю… может быть, и правда.

Правда заключалась в том, что собор был достаточно высок, чтобы приходилось задирать голову, если хочешь его весь увидеть; а пролетающих мимо окон ворон и воробьев, может, принимают за ангелов.

Но если бы Хозяйка так сказала, то выставила бы лжецом Отца Нико. У Хозяйки было достаточно жестокого опыта, чтобы это понимать.

Как бы тяжелы ни были обстоятельства, обвинять служителя Церкви во лжи – плохая идея.

– Ну конечно! Помню, Отец Нико говорил, что хотел бы еще разок увидеть Рубинхейген перед смертью.

– Но Его святейшество Джузеппе был там много раз, и когда направлялся сюда, он тоже через него проехал. А сюда его провела госпожа Нора, которая раньше работала в церкви Рубинхейгена. По-моему, Господь услышал молитвы Отца Нико, – сказала одна из женщин, и остальные закивали.

Они все пытались пожать Хозяйке руку и бесконечно твердили «спасибо, спасибо».

От всего этого Хозяйка не находила себе места – то ли потому, что не привыкла, что ее благодарят, то ли ее смущала даже маленькая ложь про «работу в церкви».

Мукомолы, пастухи, скорняки – этих людей презирают так же сильно, как палачей и сборщиков налогов. Если бы Хозяйка сейчас сказала чистую правду, все эти улыбки стали бы очень натянутыми, и от теплоты их не осталось бы и следа.

Так или иначе, Хозяйка не солгала, сказав, что работала в церкви. Она просто не сказала всей правды.

Нельзя назвать неправдой и то, что ее надо благодарить за приезд сюда Джузеппе. Я считаю, что, если город обращается с нами так признательно, мы должны это с гордостью принять… но Хозяйке это тяжело.

Что касается меня – поскольку я тоже участвовал в разговоре, меня угостили свиной колбаской, правда, уже с душком. Благодарность куда приятнее, когда она сопровождается чем-то вещественным.

Расспросы уже поутихли, и тут одна из женщин спросила:

– А почему ты решила сюда отправиться? Может, ты не слышала, что тут у нас происходило?

Наконец-то мы добрались до главного, подумал я. Все-таки у нас и у них очень разные представления, что важно, а что нет.

Мы с Хозяйкой – бездомные бродяги. То, что происходит в других городах, нас волнует меньше, чем то, есть ли кто-нибудь рядом с нами. Для тех, кто всю жизнь провел на одном месте, все наоборот.

– Я слышала.

– Тогда почему ты пришла? Или – тебя направил Господь?

Разговор принял странное направление, и лица женщин изменились.

Естественно, Хозяйка поспешно завозражала. Но теперь ей надо было открыть женщинам истинную причину, и она посмотрела на меня. Я был уверен: она вспомнила, как с ней обошлась Арс, глава гильдии портных. Если сейчас хозяйка признается, что пришла сюда в поисках работы, уж эти женщины поработают над ней языками.

До этого момента, хоть Хозяйка и тонула в разговоре, все же он был ей более-менее приятен. Не могу винить ее за то, что она отчаянно хочет сохранить это настроение.

Увы, прийти к ней на помощь я никак не мог. Я загнул хвост калачиком и повесил голову.

– А, вот она! – раздался вдруг одинокий мужской голос в хоре женских. И тут же атмосфера изменилась разительно.

Как будто стадо овец разом замолчало, услышав шаги волка.

В первый миг Хозяйка была удивлена и лишь потом проследила за взглядами женщин.

Там стоял тот самый мужчина, который прервал нас в гильдии сегодня утром. Он смотрел на Хозяйку и махал рукой.

– А ты что тут делаешь, демон?!

Удивительнее всего были эти слова. Их выкрикивали те самые женщины, которые только что так весело и довольно беседовали.

Хозяйка при этом неожиданном повороте событий вздрогнула и склонилась, положив ладонь мне на шею.

– Ты вообще понимаешь, где ты? Здесь церковь, обитель Господня!

– Эй, эй, не надо на меня так кричать. Мне тоже не запрещено ходить в церковь, разве нет? Господь больше всего нужен грешникам, не праведникам, – ответил он, и уголок его рта изогнулся в саркастической усмешке.

В его лице была ясная враждебность, но на кого именно она была обращена, я понять не мог.

Мне этот человек начал казаться родственной душой, но тут одна из женщин отважилась ему ответить:

– Заткни пасть! Проклятый ростовщик!

Мужчина отмахнулся от этого обвинения – просто поднял руки на уровень плеч ладонями к женщинам.

Ростовщик.

Значит, он действительно сродни нам.

– Ладно, ладно. Но должен вам сказать – сейчас я пришел не за вашими тощими кошелями.

Реакция женщин на эти слова была очень смешная. Они тут же неуверенно запереглядывались.

– Ну, если так…

Я понимаю людей на удивление хорошо для собаки. Мысли этих женщин были мне совершенно ясны.

– Эээ, у тебя какое-то дело ко мне? – спросила Хозяйка после нескольких секунд общего молчания.

Реакция женщин говорила ей, что с этим человеком общаться не следует, однако добросердечная Хозяйка все же встретилась с ним взглядом – после чего мужчина расплылся в улыбке и весело произнес:

– Ну, мы же сегодня впервые встретились при таких обстоятельствах! Когда ты ушла, мне Арс все рассказала о твоей ситуации, и я понял, что не могу этого так оставить.

– …О с-ситуации? – наконец переспросила одна из женщин, не в силах унять любопытство. Они были все равно что кошками, перед которыми машут метелкой ячменя.

Мужчина пожал плечами и ответил:

– Слушайте, в общем. Эта девушка пришла сюда искать работу.

Все взгляды разом обратились на Хозяйку, и она застыла в страхе.

– Она пришла сюда, в этот убитый мором городишко, из которого все остальные бегут. Она проделала весь этот путь, чтобы стать здесь портнихой, а Арс на нее наорала и выставила за дверь.

Повисло молчание, и на этот раз очень долгое. Мне удалось сдержать рычание, но рука Хозяйки сжала мне шею почти до боли. Напряжение было как перед первым шагом на хлипкие доски старого моста через глубокую реку, и все это чувствовали.

В городе всякий раз, когда на Хозяйку падают взгляды, они полны страха и ненависти. Посох, который в поле собирает овец, в городе отгоняет людей.

Ведьма. Язычница. Пастушка.

Эти три слова означали одно и то же, и Хозяйка всегда смотрела в землю.

Я уже начал беспокоиться, не задушит ли меня Хозяйка, – так крепко она сжала мою шею. Но тут –

– Добро пожаловать в Кусков! – воскликнула одна из женщин со слезами на глазах, взяв Хозяйку за свободную руку. Хозяйка, ничего не понимая, стояла с поникшей головой, и лишь взгляд ее метался туда-сюда; а другие женщины толпились вокруг нее, всячески пытаясь дотянуться и обнять. Поскольку она только что сделала со мной то же самое, я решил не вмешиваться.

Но я заметил, что мужчина по-прежнему смотрит на нас без улыбки в глазах.

Я знаю, ростовщиков повсеместно презирают. Должно быть, он сейчас завидовал тому, как эти женщины обращались с Хозяйкой.

– Ты уже знаешь Арс – она бывает такой упрямой. Возможно, тебе придется подождать – обстоятельства меняются. Поэтому, пожалуйста, пока что не уходи из города. Оставайся. Вот и все, что я хотел сказать, – произнес мужчина, хотя обступившие Хозяйку женщины еще не выпустили ее. Его губы по-прежнему изгибались в кривой усмешке. – И дай мне знать, если у тебя не пропадет желание стать портнихой.

Договорив, он отпустил вежливый поклон.

До этого момента женщины молча слушали его слова, но тут, продолжая обнимать Хозяйку, ответили за нее:

– Постыдился бы, ростовщик! Как ты смеешь искать помощи этой девушки!

– Вот именно, даже пытаться не смей заставить ее страдать, как заставляешь нас!

Мужчина терпел все это с той же самой полуулыбкой. Видимо, он был к такому привычен.

– Мое имя Йохан Элдрих. Меня обзывают ростовщиком, но на самом деле я просто меняла.

– Как ты смеешь так нагло лгать в церкви!

– Я меняю деньги сейчас на деньги потом, значит, я меняла.

Выражение его лица не изменилось, но впервые за все время его слова прозвучали увесисто.

Женщины резко замолчали, точно их окатили ледяной водой, и далеко не сразу их взгляды вновь обрели силу.

– Это все, что я хотел сказать. Теперь позвольте откланяться.

Его последняя улыбка была из тех, какие носят люди, зарабатывающие на жизнь торговлей.

В церкви повисло странное опустошение, словно здесь прежде бушевал шторм, а потом он выдул сам себя наружу. Женщины стояли едва дыша, пока шаги Йохана не исчезли вдали.

– Н-ну, в общем, если ты пришла искать работу, ты здесь не пропадешь. Кусков непременно восстановится.

– Точно, точно! Чем больше людей сюда приходит, чтобы помочь его восстанавливать, тем лучше.

Хозяйка все еще немного беспокоилась – возможно, потому что отношение этих женщин так разительно отличалось от того, что было у Арс; но когда она поняла, что женщины искренни, улыбка постепенно вернулась на ее лицо.

Это была улыбка человека, много дней проведшего в поле и наконец увидевшего долгожданный город.

Я поднял голову и заглянул Хозяйке в лицо; она с улыбкой кивнула.

***

На постоялый двор мы вернулись поздно вечером.

– Какой насыщенный день, – произнесла Хозяйка, гладя меня по спине босыми ногами.

Как же она права.

Куда насыщеннее, чем когда мы пасли овец.

Глава 3Править

Завтрак на следующее утро прошел весьма оживленно.

Храбрые маленькие рыцари, выжившие посреди мора, собрались в нашей комнате и с жаром вслушивались в истории, которые рассказывала Хозяйка. Возможно, какая-то из женщин, с которыми Хозяйка разговаривала вчера в церкви, пустила слух, что она прекрасно умеет ухаживать за детьми, а может, и нет, но, так или иначе, когда владелица постоялого двора принесла завтрак, за ее спиной оказалось несколько детей.

Хозяйка, чувствуя, видимо, себя в долгу за то, что ей позволили здесь жить, впустила их без колебаний, разделила с ними свой скромный завтрак, а потом принялась рассказывать истории – и сказки, и рассказы о собственных странствиях.

Меня немного досадовало слишком развитое чувство долга Хозяйки, но я терпел довольно грубое обращение маленьких рыцарей и не жаловался. Честно говоря, моя терпеливость впечатлила меня самого; потом я заметил, что рассказы Хозяйки отвлекали их внимание от меня.

Самый мелкий свернулся у Хозяйки на коленях и заснул. По обе стороны от нее сидели детишки постарше; они вцепились ей в одежду и смотрели снизу вверх, полностью поглощенные рассказами.

Выражение лица Хозяйки было необычайно мягким, и даже когда ей приходилось успокаивать закапризничавшего ребенка или утешать кого-то, кто расплакался, что-то не так поняв в ее рассказе, она делала это с удовольствием. Несколько раз она буквально выбивалась из сил, но сейчас она выглядела гораздо взрослее обычного. Я достаточно хорошо знал Хозяйку; я знал, что скорее ее вел по жизни собственный пастуший посох, чем она его несла; и поэтому то, что происходило сейчас, меня радовало.

Вдобавок, разумеется, лишь естественно, что Хозяйка, будучи человеком, окружена человеческими детьми. Хотя ее общение с ними и со мной не так уж и отличалось.

– И они жили долго и счастливо.

Как только Хозяйка закончила сказку, дети разом облегченно выдохнули. Похоже, они все утонули в ее рассказах.

И все же они с легкостью могли стать еще более необузданными, чем я. Если им дать вволю еды – они будут есть, пока не лопнут; и в еще большей степени это относилось к рассказам: сколько бы они ни слушали, их аппетит все не убывал. Они не переставая требовали еще! еще! Хозяйка постепенно начинала беспокоиться.

Я рыцарь, и моя главная обязанность – защищать Хозяйку. Мне показалось, что она вот-вот позовет меня на помощь, но тут вдруг кто-то громко икнул. Хозяйка, которую детвора по-прежнему тянула за одежду и за волосы, застыла на месте.

Я попятился. Что-то надвигалось, что-то надвигалось.

Поднялась черная туча.

И тут раздался ужасный громоподобный вопль.

– Уааааааааааа!!!

От этого крика у меня в ушах зазвенело. Хозяйка беспомощно махала руками перед раскричавшимся ребенком.

С ягнятами легко – они умеют ходить с самого рождения. У человеческих детей по-другому.

Хозяйка отчаянно пыталась утихомирить ребенка, но его вопли по-прежнему заглушали все.

Что случилось? Даже я начал беспокоиться.

– Ха-ха, тетя, дай я, дай я!

Те же самые дети, которые только что бесстыдно хватали Хозяйку за волосы и одежду, себялюбивые, как скотина в деревне. Сейчас они, смеясь, забрали мелкого с коленей Хозяйки. Они сами были ненамного старше его, но почему-то сумели его успокоить с легкостью.

Похоже, они были в этом весьма искусны. Глянув на Хозяйку, я обнаружил, что она тоже смотрит на них круглыми от удивления глазами.

В итоге один из детей взял на руки успокоившегося наконец мелкого (тот довольно тыкал его пальцем в грудь) и направился к двери. Остальные пошли за ним – ну натурально выводок цыплят! Единственное, что отличало их от цыплят, – каждый из них махал Хозяйке рукой, прежде чем выйти из комнаты.

Считанные секунды назад здесь было так шумно, а сейчас воцарилась полная тишина. Осталась лишь странное утомление. Хозяйка какое-то время молча смотрела на открытую дверь.

Потом, вернувшись наконец к реальности, она первым делом прижала руки к груди.

Будь я человеком, непременно рассмеялся бы.

Осознав, видимо, что-то, Хозяйка посмотрела на грудь, потом на меня.

Улыбка на ее лице не предвещала ничего хорошего.

Встав со стула, она подошла ко мне и наклонилась.

– Ты надо мной смеялся, да?

Абсурд! Как можно!

Я отвел глаза, но милосердия не дождался. Хозяйка перевернула меня на спину и принялась чесать мне живот.

Я гордый пастуший пес, способный внушать свою волю овцам, но собственными инстинктами управлять так же просто я не могу. В следующие секунды мне тщательно и всемерно напоминали, кто здесь Хозяйка.

***

– И все-таки что нам теперь делать? – внезапно спросила Хозяйка, занимающаяся починкой своей одежды с помощью одолженной иголки и ниток. – Со стороны тех женщин было очень любезно так нас встретить.

Откусив нитку, она подняла заплатанную ткань к свету, чтобы убедиться, что дырка закрыта и стежки ровные. Как только Хозяйка сдвинулась с места, сдвинулся и набитый соломой матрас. А потом и я – потому что я на нем лежал.

Я зевнул и тут же почувствовал, как мою шею гладят.

– Мы не можем все время сидеть здесь и навязываться, и… хорошо бы какая-нибудь работа появилась еще до того, как город успокоится.

Но она же прекрасно умеет заботиться о детях? Такая мысль возникла у меня в голове и, видимо, у нее тоже.

– Я же не могу зарабатывать деньги, просто присматривая за детьми…

Разумно – на роль кормилицы ведь Хозяйка не годилась. Это коровы и козы полезны тем, что могут давать молоко. Хозяйка и шерсть не могла давать, и мясо (ну, это само собой), и потому будущее ее было туманно.

Без меня она бы и впрямь оказалась в тяжелом положении.

– Энек?

Хозяйка смотрела на меня с улыбкой, склонив голову чуть набок и по-прежнему держа в руке иголку. Я вдруг понял, что означает «чувствовать себя полностью парализованным». Я мог лишь загнуть хвост крючком. Хозяйка чуть подтолкнула меня за голову.

– Я думала, что смогу здесь стать портнихой, но…

Еще раз она подняла починенный плащ, потом прижала его к груди и рухнула на кровать спиной вниз. Я медленно поднял голову и положил ей на живот. Она, по-моему, чуть удивилась, но потом ласково положила левую руку мне на затылок.

В прежние времена, когда Хозяйка не могла заснуть от голода, она клала мою голову себе на живот, чтобы чуть-чуть сжать его. Люди – на удивление простые существа; такой трюк, похоже, помогает им лучше терпеть голод.

Пока живот полон, все хорошо – так она говорила мне с улыбкой в трудные дни.

– М-м-мммм…

Странные звуки достигли моих ушей: Хозяйка что-то напевала себе под нос. Эту песенку пели портные в Рубинхейгене, когда работали. Мужчины нарочно пели смешными голосами, а женщины – очень красиво. Сидя за столами, выставленными прямо на улицу или прячущимися за окнами с открытыми ставнями, они работали и пели. Хозяйка с ее ничтожными заработками не могла себе позволить поручать починку одежды кому-то еще, и она столько раз проходила через квартал ремесленников, что запомнила мелодию. Слов она не знала и, по-моему, не знала, как эта песня заканчивается.

Но иногда – вот как сейчас – она медленно, мечтательно напевала мелодию. Обычно она делала это, лежа на спине и глядя вверх. Думаю, потому что не хотела, чтобы слезы текли из глаз.

Во мне тоже живет частица души поэта, хоть по виду и не скажешь, поэтому я такие вещи хорошо понимаю.

Когда Хозяйка подняла голову и посмотрела на меня, она не плакала. Но я знал, чтО видели ее глаза. Счастливую, кипящую жизнью улицу в квартале ремесленников.

Они были все друг с другом знакомы; хоть и буйны, но дружелюбны. И поэтому всякий раз, когда Хозяйка видела их простую, честную жизнь, она становилась похожа на ребенка, с завистью рассматривающего игрушки других детей. Мне она такой не очень нравилась.

Но тогда наши дни были очень трудны. Я не имел никакого права винить ее за то, что она иногда выказывала слабость. Больше всего мне хотелось, чтобы она прекратила рассеянно тянуть меня за шерсть.

Сейчас она настолько увлеклась песенкой, что начала выстукивать кончиками пальцев ритм на моей голове.

Примерно тогда же, когда я стал музыкальным инструментом, я почувствовал, что за дверью кто-то есть.

Я резко сел, и Хозяйка посмотрела на меня сердито – я же ей помешал. Но мое раздражение исчезло сразу, как ее лицо приобрело смущенное выражение – а это случилось, как только в дверь постучали.

– О, прошу прощения, ты спала?

Это была владелица постоялого двора – та самая женщина, которая утром привела детей.

– А, н-нет, я… спасибо, что одолжила мне иголку! – и Хозяйка, поспешно пригладив растрепавшиеся от лежания волосы, протянула иглу женщине. По-моему, эта женщина улыбалась не всклокоченным волосам Хозяйки, а ее фальшивому насвистыванию. Но мой долг как рыцаря – не указывать ей на это.

– Только что пришел человек из церкви. По-видимому, Его святейшество желает поговорить с тобой.

Руки Хозяйки, приглаживавшие волосы, застыли на месте, и она посмотрела на меня.

– Его святейшество?

– Похоже, он закончил свои утренние дела. Ты ведь вчера не смогла с ним поговорить?

Хозяйка кивнула и поспешно накинула плащ, который только что починила.

– О, и если увидишься с Его святейшеством, попроси его помолиться за мой постоялый двор. Мы сейчас так заняты, мне было некогда самой его попросить.

Она была ровно такой бесстыдной, какой казалась.

И все же бесстыдство тоже иногда бывает уместно.

Мы быстро закончили приготовления и вышли с постоялого двора. Мы здесь всего лишь со вчерашнего дня, однако Хозяйка уже изучила окрестные улицы достаточно хорошо, чтобы ходить с уверенностью.

– Интересно, о чем он хочет со мной поговорить. О, но сперва я должна его поблагодарить! Ангел… хи-хи.

Хозяйка, говоря сама с собой, захихикала и приложила палец к подбородку. Такая привычка была обычной для тех, кто живет одинокой жизнью; хотя ее улыбка была совершенно очевидна. Конечно, она была довольна, что вчера ее назвали ангелом.

Но то, что она позволила себе так погрузиться в мечты, было, несомненно, благодаря влиянию города. Вчера он казался таким тоскливым, но лишь потому, что мы сравнивали его с Рубинхейгеном, пыль улиц которого мы совсем недавно отрясли со своих ног. Но прошло совсем немного времени, и стало ясно, что и этот город жив, что здесь есть люди.

Одни собирали тряпье, другие чинили бочки и кадки. Перед мастерскими жестянщиков и сапожников тоже толпились люди, которым надо было что-то починить. Создавать что-то новое здесь пока не получалось, но город уже достаточно пришел в себя, чтобы начать восстанавливать существующее. Взгляд Хозяйки задерживался не на ранах города, но на распускающихся бутонах деятельности. Мы шли весело и быстрее обычного.

Хозяйка шагала, сцепив руки за спиной, как делали городские девушки в Рубинхейгене, – прежде я видел, что она так делала лишь в темных проулках. Это показывало, что она получает удовольствие и что ее не заботят взгляды окружающих.

Мне это нравилось. И потому, когда я обнаружил того типа, я мысленно вздохнул и заворчал.

– Ах…

Хозяйка способна заметить с вершины холма даже волка, прячущегося в тени дерева на большом расстоянии. Она тут же поняла, на кого я ворчу.

Ее взгляд уперся в молодого человека, который стоял, прислонившись к двери дома, и беседовал с полной женщиной. Это был юный ростовщик – Йохан, как он представился.

– Что нам делать? – спросила у меня Хозяйка. И тут –

– Эй! – раздался голос.

Мы не были с Йоханом в ссоре, но отлично знали, что его род занятий в городе презирают. И действительно, одно то, что Йохан знал Хозяйку, стоило ей подозрительного взгляда той женщины.

Но Йохан, похоже, заметил этот взгляд. Он что-то прошептал женщине на ухо, и ее выражение лица тут же сменилось на удивленное. Она снова повернулась к нам и, сложив руки перед грудью, коротко помолилась.

Йохан гордо посмотрел на нас, будто хвастаясь своей работой.

Я поднял взгляд на Хозяйку и увидел на ее лице утомленную, болезненную улыбку.

– Какая счастливая встреча! Не иначе, нам благоволит Господь! – произнес Йохан и, звякая монетками в кулаке, зашагал к нам. Потом он сунул монетки куда-то под куртку и, взяв в руки висящий на шее маленький талисман Церкви, приложился к нему губами.

Все это выглядело настолько абсурдно, что Хозяйка даже не знала, как реагировать; я же прекрасно понимал, что Йохан так пошутил. Этот человек был из тех, кто с радостью продаст саму Церковь, если это принесет ему выгоду.

– Зд-дравствуй.

– Приветствую! И твоего маленького рыцаря тоже.

Я одарил его злым взглядом.

Йохан чуть дернулся, но тут же взял себя в руки.

– Давай чуть-чуть пройдемся, – сказал он и непринужденно расположился по другую сторону от Хозяйки. – Так вот, госпожа Нора…

При внезапном упоминании своего имени плечи Хозяйки застыли. Разве она ему представилась?

Йохан поднял руки и сделал веселое лицо.

– Прошу прощения, – тихо произнес он. – Когда все эти дети прибежали по домам с улыбками, новости о тебе разошлись быстро.

Этот городок совсем маленький.

Я обнюхал кусок ткани на мостовой, потом поднял глаза.

– Ты и в других городах такими вещами занималась, госпожа Нора? – красиво улыбнувшись, спросил он. Выглядел он умно, держался спокойно – уверен, в более нормальное время молодые женщины за ним просто бегали.

Но Хозяйка никогда не жила жизнью бабочки, порхающей с цветка на цветок.

Почувствовав за словами Йохана что-то неприятное, она опустила голову.

– Я пошутил. Вовсе не хотел тебя обижать. Но, понимаешь, этот город – моя территория. И я хотел понять, что ты за человек.

Йохан взял Хозяйку за руку и несколько секунд оценивающе смотрел на нее, прежде чем медленно отпустить.

Мои клыки требовали разрешить им вонзиться этому типу в ногу, однако Хозяйка вдруг положила ладонь мне на голову. «Подожди», – сказала эта ладонь.

– Ты пастушка, не так ли?

Я услышал шелест ткани – впрочем, это вполне мог быть звук, с каким Хозяйка захлопнула свое сердце. Подняв глаза, я увидел, что ее лицо, глядящее на Йохана, бесстрастно, как у статуи. Честное, надежное лицо.

Йохан, кажется, почувствовал, что это лицо несовместимо с другими людьми. Он неприятно ухмыльнулся, потом отвел глаза. Сложил руки за затылком и медленно двинулся прочь.

– Я думал, что такое возможно, но не был уверен.

Хозяйка по-прежнему молчала.

Йохан как ни в чем не бывало продолжил:

– Здесь вокруг овец разводят селяне. Так что, если только ты сама не расскажешь, твой секрет никто не узнает.

Несмотря на его безмятежный тон, взгляд Хозяйки оставался напряженным. Однако следующие слова Йохана потрясли нас обоих.

– Однако я рад.

– …Что?.. – переспросила Хозяйка, нахмурив брови.

Ростовщик закрыл глаза, будто наслаждаясь теплом солнышка.

– Епископ послал за тобой, верно? – спросил он небрежно, будто в этом не было ничего особенного.

– …Да.

– Ты поймешь, когда придешь туда. Меня он не позвал, и мне захотелось увидеть того, кого он позвал.

Я по-прежнему не понимал, что он имел в виду, но похоже было, что он не дразнил Хозяйку. Напротив – Йохан кинул на нее еще один взгляд искоса и продолжил гораздо более серьезным тоном:

– Похоже, опыта тебе не занимать, и я рад, что ты достаточно способная. Хотя, – добавил он, оглядев Хозяйку сверху донизу, – ты, на мой взгляд, слишком тощая. Тебе надо больше есть.

Хозяйка прикрыла руками грудь, но тут же поняла, что раскрыла свой главный источник неуверенности. Она залилась краской и опустила голову. Глядя на нее, Йохан рассмеялся.

Пока меня удерживает рука Хозяйки, я ничего не могу сделать – но сейчас мое терпение лопнуло. Я повернулся к этому глупцу, вызвавшему мой гнев, и цапнул его за ногу.

***

Когда мы вошли в церковь, на лице женщины, которая приветствовала нас вчера, появилось настороженное выражение – потому что Хозяйка выглядела очень уж подавленной, и к тому же она была вся в поту.

Но, возможно, она решила, что это просто от спешки; не сказав ничего, она проводила нас в глубь церкви.

Когда я укусил Йохана, он тут же рухнул как подкошенный и стал так орать, как будто наступил конец света. Но я отлично знаю, когда наносить раны допустимо, а когда нет, и сейчас я не прокусил его кожу. Взамен я яростно зарычал и как следует разодрал полу его одеяния. Йохан какое-то время кудахтал над своей ногой, но в конце концов понял все-таки, что ничего с ним не случилось, и сделал такое лицо, будто его лиса куснула. Замечательное зрелище.

Поэтому я был вполне горд собой, но, увы, Хозяйка чувствовала иначе. Сравнивая груди женщин, которые сейчас ее вели, со своей, она выглядела более уныло, чем я когда-либо видел.

Но это унылое выражение лица исчезло, когда мы добрались до святилища.

Невозможно было скрыть печальное состояние церкви, особенно с учетом ткани, которая висела вместо двери, свалившейся с проржавевших петель.

Женщина, идущая впереди, отвела ткань в сторону и жестом пригласила нас войти. Моя шерсть ощетинилась под множеством взглядов.

– Я привела ее, – произнесла женщина.

Люди, собравшиеся в комнате, были совершенно разного возраста и разной внешности. Толстые старики, молодые женщины, люди, согнувшиеся под гнетом лет. Единственное, что у них было общего, – запах ответственности, который в людском мире всегда сопровождает власть. Похоже, Хозяйку позвали вовсе не для приятной беседы.

Руки Хозяйки задрожали. Она посмотрела на меня, словно находилась под водой, а я был воздухом, и вцепилась мне в шерсть. Возможно, она думала сейчас о пастушьем посохе, оставленном возле стены на постоялом дворе.

Я глядел на лица всех, кто тут собрался; они, в свою очередь, оценивающе изучали Хозяйку. Возле Джузеппе, к которому мы пришли накануне, я обнаружил еще одну знакомую фигуру.

Ее глаза смотрели на весь мир недоверчиво и враждебно; цвет губ, изогнувшихся в усмешке, тоже был нехороший. Сейчас она не отводила взгляда от человека в постели, ее рука лежала поверх его рук, а те лежали на животе, держа том Священного писания.

Потом ее глаза поднялись лениво, как рыба в пруду, и Арс посмотрела на Хозяйку. Ее губы с явной неохотой задвигались, и она мерно произнесла:

– Ты Нора Арендт, верная слуга Господа?

Что это за вопрос? Впрочем, по сравнению со следующими словами это была сущая ерунда.

– От имени Джузеппе Озенштайна провозглашаю тебя диаконом церкви Кускова, – заявила Арс.

Мы с Хозяйкой оба застыли, не понимая, что происходит.

***

Когда никто из собравшихся здесь горожан не стал смеяться, я понял, что это не шутка. Хозяйка пришла в чувства, лишь когда Арс холодным тоном заверила:

– Это не шутка.

Хозяйка продолжала стоять молча.

Что произошло?

Все эти люди, собравшиеся здесь с такими серьезными лицами. Даже если бы Хозяйка не была столь недальновидна, ей ни за что бы не пришла на ум такая возможность.

Безмолвно лежащий на кровати Джузеппе выглядел очень хрупко.

Я поднял глаза на Хозяйку; но тут кое-кто другой понял, видимо, что она думает.

– Его святейшество просто спит. Конечно, мы не знаем, что с ним дальше будет, поэтому… Арс, будь так любезна, – произнес один из мужчин. Все взгляды обратились на него, а потом собравшиеся один за другим молча вышли из комнаты.

Остались лишь мы с Хозяйкой, Арс и старый Джузеппе.

Лицо Джузеппе было как бумага, щеки ввалились – словом, выглядел он плохо. Видимо, совсем недавно он собрал все свои силы, чтобы говорить, и это его вымотало. Хозяйка неосознанно пододвинулась ближе к Джузеппе; Арс прокашлялась.

– У меня для тебя послание от Его святейшества, – произнесла она, явно не желая каких-либо споров.

Я не понимал, что это может быть за послание, ну, кроме того, что оно имеет какое-то отношение к Джузеппе. Арс посмотрела на епископа, нахмурилась, потом снова обратилась к Хозяйке:

– В любом случае, садись, – и указала на стул в углу комнаты.

Хозяйка послушно села, робкая, как котенок. Я свернулся у нее в ногах.

Глава гильдии портных встала, скрестила руки на груди и заявила прямо:

– Теперь, полагаю, тебе уже понятно, что в этом городе портнихой тебе не стать.

Фраза прозвучала столь неожиданно, что Хозяйка даже не успела удивленно среагировать.

– Эээ… – начала она в замешательстве, но Арс тут же перебила. Почему она так сердита? Впрочем, я быстро понял.

Ей самой больно.

– Во-первых, нам не из чего делать одежду. Во-вторых, у нас ее никто не заказывает. Кроме того, когда город восстановится, сюда вернутся те, кто сбежал в соседние города. Как думаешь, что они будут делать, когда обнаружат, что чужаки заняли их места?

Она говорила очень быстро, как будто, если не поспешит, запутается в собственном языке. Никто не стал бы так жестоко говорить с человеком, желающим зарабатывать на жизнь тем же ремеслом.

Хозяйка понимала это. В ней не было ни гнева, ни печали – одно лишь разочарование, принесенное неоспоримыми словами Арс.

– По… понятно… – проговорила она. Потом вдруг вскинула голову. – Я поняла.

В подобных ситуациях самое естественное выражение лица Хозяйки – улыбка. Пожалуй, так улыбаться при поражении – не лучшее из всех умений, но по этой самой причине улыбка Хозяйки подействовала на чувствующую себя виноватой Арс еще сильнее.

Арс отдернулась, точно заглянув в волшебное зеркало, отражающее всю ее неприглядность. Потом опустила голову и заскрипела зубами.

Впечатление, которое она произвела вчера, по-прежнему оставалось очень сильным, но я не сомневался, что тогда был просто очень неудачный момент.

Сейчас Арс казалась обычной девушкой, имеющей еще больше проблем с языком, чем Хозяйка.

– …Вот поэтому нам и надо поговорить.

– Что?

– Его Святейшество совсем недавно попросил меня передать тебе. Он просит тебя об одной услуге.

Была ли она в действительности скромной и серьезной, эта упрямая городская портниха? Возможно. Арс вдруг жестко посмотрела на Хозяйку и продолжила:

– Он назначил тебя диаконом. Своей властью епископа.

Возможно, если услышать то же самое второй раз, понять становится легче, но я все равно не понимал. И Хозяйка, по-моему, тоже. Но паника осталась позади; Хозяйка просто смотрела на Арс вопрошающе.

– Город в плохом положении, – выплюнула Арс и повернула голову чуть в сторону. Потом, однако, ее глаза вновь уставились на Хозяйку. – Город Резул пытается нас захватить.

– …Захватить?

– Ты… видела ведь, когда пришла ко мне? В городе не осталось хороших материалов. Все, что хоть что-то стоило, продано за бесценок бессердечным торговцам. Никто, кому мы можем что-то продавать, сюда больше не заходит, цены на зерно выросли, на мясо тоже, и мы все сидим без денег. Резул пытается этим воспользоваться.

На любое раненое животное – даже на медведя – непременно будут охотиться другие. Оно может отчаянно сражаться за жизнь, но в конце концов все равно станет пищей.

Похоже, этот закон действует не только в лесах и полях.

– Наш город в отчаянном положении, но если только здесь появятся материалы, ремесленники будут работать, а торговцы – продавать. Без материалов ничего сделать нельзя. И вот город Резул предложил нам взять заем.

Часто бывает, что корабль, которому предлагают спасение, на самом деле отправляется в преисподнюю. Достаточно посмотреть, как город ненавидит Йохана, и все становится понятно.

– Но… зачем назначать меня диаконом? – спросила Хозяйка, глядя исподлобья.

– Естественно, принять их предложение мы не можем. Ни за что. Если мы согласимся, они нас проглотят. Нам придется выплачивать не только заем, но и огромную лихву.

В мастерскую Арс, когда там были мы с Хозяйкой, явился не кто иной, как Йохан. Скорее всего, бОльшая часть города была уже в глубоких долгах. Жирели в таких обстоятельствах лишь существа вроде Йохана – те, кто пожирает раненых. Так устроен мир.

Однако это не было ответом на вопрос Хозяйки.

Арс и сама это поняла. Она смущенно почесала нос, потом глубоко вздохнула и сказала:

– Мы хотим, чтобы ты вела переговоры с Резулом. Как наш диакон.

Девушка по-прежнему толком не объяснилась. Да, ораторским умением она не отличалась. Конечно, и у Хозяйки способности по этой части ненамного больше, чем ее грудь, так что, может, такое объяснение по капле и к лучшему.

– Переговоры…

– Да. Если отправится настоящий торговец, мы, скорей всего, проиграем. Если станет известно, что один город отказывается продавать другому городу, будет ссора. Возможно, даже война. Но если к ним придет Церковь и заявит, что мы не будем торговать с такими безбожниками, это совсем другое дело. Никто не хочет рисковать войной с Церковью. У нас будет шанс избежать худшего.

Я наконец понял и взглянул на лежащего в постели Джузеппе. Я понял, почему он назначил Хозяйку диаконом и почему ей все объясняет именно Арс.

– И если ты наш диакон… в общем, посмотри на Его святейшество. Кто-то должен действовать его именем. Конечно, мы спросили его, почему нельзя этим заняться кому-то из Кускова, но он лучше нас знает ситуацию в других городах, – сказала Арс и вздохнула.

Она выглядела утомленной, и я не сомневался, что не ошибся – она действительно была утомлена. Я вспомнил, как совсем недавно много людей покинуло эту комнату. Я был уверен, что все они, как и Арс, занимали в городе видные посты.

И, как и Арс, многие из них не должны были занимать эти посты. Одни были стары, и им полагалось давно уже отойти от дел; другие, в том числе Арс, были слишком молоды.

Иными словами, городу просто некого было выдвинуть.

– И, разумеется, Резул догадывается, что мы попытаемся сделать Церковь своим щитом, так что от жителей города пользы будет мало в любом случае. Они просто скажут: «Ты не из Церкви!» Эти ублюдки из Резула просто ужасны. Ты слышала слухи? Они там все варвары и язычники. Они носят на шее наконечники от стрел!

Когда Арс выплюнула эти слова, я испытал потрясение, словно меня стукнули по голове.

Сколько воспоминаний в этот момент связалось в единую нить?

Бушующий мор привел к тому, что некогда оживленная дорога опустела – и разбойники-язычники стали нападать на путников, в том числе напали и на храбрый отряд епископа.

Вдобавок – неестественно великолепный прием, ожидавший нас, когда мы вошли в город.

Город отчаянно пытался избежать ловушки, расставленной Резулом, но у него не оставалось возможностей. Джузеппе согласился помочь, однако он прибыл серьезно раненным.

Однако они все равно решили осуществить его план, хоть Хозяйка и плохо для этого подходила.

Глаза Арс вдруг округлились; она посмотрела на Джузеппе и тихо ахнула. Судя по всему, Джузеппе не рассказал, кто именно на него напал. Секунду спустя я понял, почему.

Если бы горожане узнали, что язычники напали на Джузеппе ради собственной выгоды, они, как бы ни были истощены, взяли бы в руки оружие и бросились в бой, как загнанная в угол мышь бросается на кота.

Если дело дойдет до войны, Кусков обречен на поражение.

– Поэтому нам нужен чужак, причем такой, по виду которого похоже, что он служит Церкви. И мы выбрали тебя.

Рубинхейген известен как церковный город, но если бы люди знали, что в действительности там происходит, они сочли бы его худшим местом в мире; Хозяйка сбежала оттуда – но лишь обнаружила, что в других городах творятся похожие дела.

Хозяйка постепенно осознавала печальную реальность. Вдруг, осознав и еще кое-что, она подняла голову.

Если бы я мог, то поднял бы лапу и закрыл морду – как это делают люди.

– Ээ, это…

– Хм?

– Я поняла. Но… эмм… в общем… почему ты сказала… ээ… что мне уже не стать портнихой?

Хозяйка по-прежнему цеплялась за свою мечту.

Так упорно продолжать одну и ту же тему – это было непохоже на Хозяйку; но не только мне хотелось закрыть морду лапой – Арс тоже стало больно от этого вопроса. То, что она так быстро и долго говорила, но так и не коснулась этой темы, было вовсе не из-за невоспитанности.

Она была просто неловкой и к тому же довольно доброй девушкой.

– …Потому что тебе придется вести с ними переговоры как нашему диакону.

– Да.

– А после этого… если ты начнешь работать портнихой, как будто ничего и не произошло…

«Неужели ты сама не видишь?» – умоляли глаза Арс.

В подобных делах Хозяйка бывает недогадлива, как овца. Секунду она озадаченно смотрела на Арс, но затем в ее голове все соединилось.

– А!

– Понимаешь? Это было бы странно. Вот почему.

Поэтому Джузеппе именно Арс попросил передать Хозяйке свое послание.

Хозяйка так страстно желала стать портнихой, что презрела опасности и пришла в этот город. Вне всяких сомнений, Джузеппе было ее очень жаль. Но иногда, чтобы спасти стадо, одной овцой приходится пожертвовать, и ситуация в Кускове требовала подобного решения.

Он решил, что по крайней мере эту новость Хозяйке должна сообщить глава гильдии портных.

Тяжелое молчание повисло между двумя девушками.

Никто из них не был виноват. Злая судьба, ничего больше.

– Послушай… – нарушила наконец молчание Арс. – Насчет вчерашнего… прости меня.

Эти неожиданные слова застали Хозяйку врасплох. Она беспорядочно замахала руками, потом наконец сумела выдавить:

– О н-нет, эээ… я думала только о себе, так что…

Она говорила извиняющимся тоном, уткнувшись взглядом в пол, и от этого зрелища Арс, похоже, было еще больнее.

– Йохан тоже на меня разозлился; я просто поверить не могла… Я впрямь виновата.

– А?

– В смысле… трудно объяснить, но… ты ведь рисковала жизнью, когда шла сюда, правда? Ты хотела стать портнихой. Это была твоя цель. Ради этого ты рискнула жизнью и пришла сюда, и вот тут я наконец поняла… что же я наделала. Во время мора, когда все вокруг умирали, я только плакала и плакала, я не…

Она говорила запинаясь, и потому лишь яснее становилось, что ее слова идут от всего сердца. Арс действительно была обычной доброй девушкой. Недоверие в ее глазах проистекало из тревоги, пропитавшей ее сердце.

– И поэтому я поняла… что так дальше нельзя, – Арс сделала глубокий вдох, потом выпрямилась, подняла голову и посмотрела Хозяйке в глаза с достоинством, приличествующим главе гильдии. – Теперь я спрошу еще раз. Я прекрасно осознаю, что я раздавила твою мечту. Тебе необязательно оставаться нашим диаконом навсегда. Но сейчас – поможешь ли ты спасти наш город?

Арс положила правую руку на грудь и резко свела каблуки. А потом склонила голову.

В Рубинхейгене городские торговцы делают похожий жест, когда хотят подлизаться к Церкви. Сейчас ко мне пришло странное понимание, что здесь и сейчас ситуация требовала именно этого жеста – знака глубокого уважения.

А что Хозяйка?

Немного беспокоясь, я посмотрел на нее, стоящую рядом со мной, и тут же понял, насколько был неправ, усомнившись в ней.

Даже сейчас, когда мечта, которую она считала такой близкой, вырывалась из ее рук навсегда, Хозяйка держалась прямо, а на лице ее была добрая улыбка.

– Думаю, это тоже воля Господа.

– Значит, ты!..

– Да. Я сделаю все, что смогу.

В этом мире очень часто за доброту отплачивают поражением. Но лично мне совершенно не хочется служить Хозяину, который думает только о себе.

Арс принялась трясти руку Хозяйки со слезами на глазах – то ли от глубоких чувств, то ли просто от облегчения. Хозяйка продолжала улыбаться.

Сейчас она казалась настоящей святой, как будто помощь ближнему дарила ей величайшее счастье в жизни.

Хоть я и простой пес, даже меня тронул поступок Хозяйки. Она тем временем обняла всхлипывающую Арс и чуть смущенно улыбнулась мне.

«Опять я это сделала», – говорило ее лицо.

Но я лишь вилял хвостом. Больше всего я люблю Хозяйку, когда она такая.

***

Легко сказать, да трудно сделать.

Этот закон очевиден, особенно когда речь идет о том, чтобы произвести кого-то в диаконы.

Должно быть, именно эта мысль грызла Хозяйку.

На постоялый двор она вернулась уже поздно вечером. В свете свечи Хозяйка напоминала высушенную селедку.

– …Ууу… как же я устала… – произнесла она и рухнула на кровать, не обращая внимания на то, что там уже лежал я.

Мне с трудом удалось избежать удара. Чем сильнее устает Хозяйка, тем хуже становится ее характер. Нет, «хуже» – не то слово; «более детский» правильнее.

Так или иначе, она протянула руки и приподняла меня.

– Энек, я так устала…

И, даже не спросив разрешения, она обняла меня и стала тереть мне голову с такой силой, что мне показалось – вот-вот у меня шерсть отваливаться начнет.

Это было очень неудобно. Когда Хозяйка зарылась лицом в мой мягкий мех под горлом, я ощутил резкий запах чернил.

Хотя она заявляла, что в Рубинхейгене выполняла разные работы для Церкви, на самом деле она знала лишь несколько молитв. Когда она в этом призналась, Арс и женщина, ухаживающая за Джузеппе, переглянулись, потом разом кивнули.

То, что происходило дальше, я понимал лишь урывками.

У городских торговцев и всяких ремесленников есть множество святых, которым они поклоняются, и каждая гильдия проводит ежедневные молитвенные ритуалы, причем вместо священника их проводит глава гильдии.

Поэтому, пока Джузеппе не проснулся, они созвали глав всех гильдий и вместе принялись вбивать в голову Хозяйки основы всех этих ритуалов.

Хозяйка умела читать, но вот писала она неважно. Не мне ее укорять – я-то и читать не умею, – но, похоже, ее письмо назвать хорошим нельзя было даже из лести. Когда она попыталась, даже Аман из гильдии Ровена, пришедший ее подбодрить, скорчил гримасу.

Иногда Хозяйка пыталась учиться писать кончиком посоха на земле, но, видимо, ее успехи были далеки от похвальных. Зато собак и овец она очень хорошо умела рисовать.

В общем, так получилось, что прямо в церкви Хозяйку принялись учить письму и обрядам, которые ей понадобятся, когда она будет действовать как новоиспеченный диакон. Я сначала был с ней, но в конце концов она стала поглядывать на меня в поисках помощи, и это ее отвлекало; тогда меня выставили. На ее лице в тот момент отражалось все страдание мира. Я беспокоился, что приходится оставлять Хозяйку одну, но поделать ничего не мог. Стиснув зубы, я позволил отвести себя на постоялый двор.

Так и получилось то, что мы имеем сейчас.

В конце концов Хозяйка подняла голову с моей груди, перевернулась на кровати и потянулась. Раздался хруст, как от сухих веточек.

Я понюхал ее руку и ощутил, помимо запаха воска от дощечки для письма, другой, более сладкий.

– Как тебе повезло, Энек, что тебе не приходится так работать, – произнесла Хозяйка, когда я, еще несколько раз обнюхав ее руку, лизнул. Хозяйка всегда плохо себя ведет, когда сильно устает. – Завтра они будут меня учить переговорам-договорам, и они сказали, что я должна выучить наизусть ответы на все вопросы, которые мне могут задать, чтобы убедиться, что я слуга Церкви… Надеюсь, у меня получится. Я с трудом помню, что за сегодня выучила…

Мой хвост поник от дурного обращения Хозяйки, но, видя, как она тревожится, я не мог обижаться. Если я ее рыцарь, значит, я должен ее поддерживать.

– Ммм… ху-ху. Да, ты прав, все будет хорошо.

Она, конечно, была вся в чернилах и воске, но, сунувшись носом ей в волосы, я ощутил старый, родной запах. Я нарочно несколько раз шумно нюхнул, и Хозяйка по-детски хихикнула.

Мы играли, как играли множество раз прежде. И когда Хозяйка наигралась, ее руки внезапно остановились – тоже как прежде. Ее лицо стало спокойным, будто она выбросила все тревожные мысли в окошко.

– Кажется, моя мечта снова сбежала. Мне придется как следует постараться, чтобы помочь этим людям, – сказала Хозяйка, твердо глядя на меня. Глаза ее были добрыми и сильными. Глаза пастушки. – И они так много передо мной извинялись, а благодарили еще больше. У меня даже времени не было грустить.

Она щекотно рассмеялась, потом взяла меня за правую переднюю лапу. Но ничего особенного делать с ней не стала – просто держала.

– Господин Аман даже спросил, не хотела бы я потом работать на его гильдию. Он сказал, что у него связи по всему городу и что он сможет что-нибудь придумать. И что если я соглашусь, другие люди мне помогут.

Пока Хозяйка говорила, ее веки все опускались и опускались. Она говорила, и каждое ее слово будто стекало по щеке, словно капли дождя в жаркий летний день.

У Хозяйки слабая воля, когда дело касается нужд других людей. Особенно если эти другие просят ее о помощи.

На мой взгляд, она не в том положении, чтобы помогать кому-либо. Девушка без денег, без общественного положения, без образования, без власти – и со всем этим она ничего не может поделать; и даже ее сила как пастушки мало что меняет.

Вот и та ее сделка с торговцем и волчицей. Хозяйка прекрасно понимала, чем рискует, но на нее подействовало то, как сильно тот торговец в ней нуждался.

А одни лишь мысли о собственной выгоде не могут побудить ее к действиям.

Конечно, она не осталась безучастной, когда узнала, о каких больших деньгах идет речь; и это меня вовсе не огорчило – напротив, принесло облегчение.

– Они даже сказали, что если все пройдет хорошо, то я смогу остаться настоящим диаконом.

Я резко вскинул голову и посмотрел на Хозяйку. Эти слова я никак не мог пропустить мимо ушей.

– Но я не знаю, стоит ли это делать… По-видимому, такое уже бывало раньше, но… – добавила она и страдальчески улыбнулась.

На мой взгляд, она и так была до отвращения покорна Церкви, но, с другой стороны, я не мог сказать, что ее чувства по этому поводу абсолютно чисты.

Хозяйка сделала такое лицо, как будто это все была шутка, потом потянула меня за лапы и прижалась к ним лицом.

– Но я все равно хотела бы стать портнихой. Это слишком много думаю о себе, да?

Я вложил в свои лапы с белой шерсткой на концах чуть побольше силы. Они нажали Хозяйке на губы, из-за чего ее лицо стало смешным. Я сердился на нее, я смеялся над ней, и я чуточку обижался.

Хозяйка закрыла глаза. Потом, дурачась, широко раскрыла рот и попыталась укусить меня за нахальные лапы.

Я потянул их на себя, но она подалась ко мне, будто не желая отпускать. Я собрался уже вырваться, но тут в дверь нерешительно постучали.

– Д-да! – ответила Хозяйка и хлопнула меня по голове, как расшалившегося ребенка; потом выбралась из кровати и поправила одежду.

Из-за двери раздался голос Арс.

– Прошу прощения, что беспокою тебя так поздно.

– Ничего, – ответила Хозяйка и, открыв дверь, оглядела Арс. Что-то в ней изменилось.

– Я знаю, ты устала, но мне нужно отнять у тебя немного времени. Можно я войду?

Хозяйка кивнула и сделала шаг назад, впуская Арс в комнату.

Арс вошла, держа что-то в руках, потом обернулась и закрыла за собой дверь. Хозяйка смотрела в легком замешательстве.

Я спрыгнул с кровати и обошел вокруг Арс. Что она собирается делать?

В тусклом свете свечи лицо Арс было лишено сомнений, которые отражались на нем при дневном освещении. Напротив, она казалась такой деятельной, что я даже удивился.

– Я была в поместье достопочтенного господина Кареки, и там мне удалось раздобыть вот это.

– …Раздобыть?..

– Да. Смотри, – сказала Арс и развернула большой кусок белоснежной материи. – Из этого мы сделаем твое облачение. Это очень хорошая ткань – обычно с такой только глава гильдии работает… но сейчас это я и есть. В общем, это хорошая ткань.

Арс прищурила глаза и посмотрела на материю оценивающе.

Это был всего лишь кусок ткани, но, действительно, такой красивой ткани, что при виде того, как легко он развернулся, совсем нетрудно было представить, как внушительно будет выглядеть священник в такой рясе.

– Вообще-то это была скатерть в поместье достопочтенного господина Кареки.

Хозяйка немного удивилась, услышав эти слова, но так оно и было – принюхавшись, я уловил еле заметный запах рыбы и горчичного семени.

– У нас немного времени на то, чтобы сделать тебе одеяние, поэтому мерку надо снять сегодня.

Арс привычными движениями свернула ткань обратно, потом достала из мешочка, который тоже принесла с собой, тонкий шнур с мерными отметками по всей длине.

Похоже, с его помощью она собиралась снять мерку с Хозяйки. Умно.

– Если бы у меня было побольше времени, я бы все сделала как следует. Но времени мало, так что… Но, конечно, когда ты станешь настоящим диаконом, я сделаю тебе правильное одеяние, и не из скатерти достопочтенного господина Кареки, – произнесла Арс, заставив Хозяйку стоять прямо и быстро измерив длину ее рук и ног. Потом она хитро улыбнулась.

Хозяйка захихикала – отчасти, впрочем, из-за щекотки. Но кроме того, ее явно забавляла мысль, что еще несколько дней назад она бы и подумать не могла, что будет носить рясу священника, пошитую из скатерти аристократа.

Какие сюрпризы иногда преподносит нам судьба.

Несколько секунд спустя Арс вдруг спросила:

– А почему ты захотела стать портнихой?

Это был абсолютно честный вопрос, и Хозяйка ответила так же честно:

– Было похоже, что я никогда не смогу носить красивую одежду, и я подумала, что хорошо бы хотя бы делать ее.

Глава гильдии портных, развернув Хозяйку, продолжала ее измерять, однако при этих словах остановилась и посмотрела ей в лицо. Хихикнув, она с ехидством в голосе произнесла:

– Вообще, знаешь ли, делать красивые вещи тоже трудно. Сначала тебе не доверяют ничего, кроме рабочей одежды для стариков.

Эти слова, произнесенные с оттенком возмущения, Хозяйку удивили.

– Хуже того: ученикам даже не доверяют брать в руки иглу. В нашей гильдии человек учится на портного шесть лет. В первый год ты только убираешься в мастерской. На следующий год ухаживаешь за портняжной утварью. С третьего года тебе разрешают брать в руки иголку и ножницы, но к нормальной ткани по-прежнему не подпускают – только к обрезкам. На четвертый год ты наконец начинаешь делать что-то, что напоминает одежду, но настоящую одежду с начала и до конца ты делаешь только с пятого года. И, конечно, даже если ты после шести лет проходишь испытание, тебе еще многому предстоит научиться. Глава гильдии… предыдущий глава гильдии рассказывал, что первое свадебное платье он сшил через двенадцать лет после того, как поступил в гильдию учеником.

Под конец работы Арс обвила мерным шнурком грудь Хозяйки – самое болезненное ее место. Я четко увидел, что она чуть ослабила шнур, прежде чем начать считать метки. Я, правда, не знал, обычное ли это дело (например, она приняла в расчет, что в будущем грудь Хозяйки подрастет) или же она просто проявила деликатность.

– Двенадцать лет… – прошептала Хозяйка, считая на пальцах.

Это гораздо дольше, чем я ее знаю. Через двенадцать лет меня уже не будет в живых.

– Хотя мне понадобилось меньше времени, чтобы впервые взяться за рясу священника. Повезло мне.

Увы, на Хозяйку это везение не распространилось, и от мечты о том, чтобы стать портнихой в этой городе, ей пришлось отказаться.

Арс подняла глаза от старого, потрепанного бумажного листа, на котором писала, и сочувственно улыбнулась.

– Я знаю, что это временно, но, раз уж ты стала диаконом, надеюсь, благословение Господне пребудет с тобой всегда.

Лишь человек, давно ставший хитрым, расчетливым портным, способен так утешать Хозяйку.

– Да, – с улыбкой кивнула Хозяйка.

– И еще: если у тебя найдется время, заходи ко мне в мастерскую. Я тебя немножко поучу.

– Э?

– Ты это сама чинила? – Арс показала на одежду Хозяйки. – Это ужасно.

Спрятать огромное количество швов и заплат было невозможно, но Хозяйка, покраснев, все равно попыталась их прикрыть. Умение управляться с ниткой и иголкой было одним из немногих, чем она гордилась, но… так устроен мир.

– В общем, основам я тебя научу. Хотя и сама много чему хотела бы еще научиться у своего предшественника.

Арс, пишущая что-то пером на листе, производила впечатление прекрасной портнихи. Ее стройное тело говорило о добродетельном воздержании (хотя, возможно, ей просто не хватало еды), а твердый взгляд, каким она рассматривала ткань, показывал, что она отлично разбирается в своем деле.

Живое воплощение искусной юной портнихи.

– …С удовольствием приму твое предложение.

При этих словах Хозяйки Арс смущенно прищурилась.

– Хорошо, – ответила она. – Да, и еще кое-чему я тебя поучу.

– Еще кое-чему?

– Да, – кивнула Арс и начала собирать свои вещи.

Было уже очень поздно. Не в силах справиться с сонливостью, я зевнул, и следующие слова Арс как будто влетели мне прямо в открытую пасть.

– Я слышала от хозяйки постоялого двора, что песню портных ты поешь немного фальшиво.

Странный звук вырвался у меня из глотки. Будь я человеком, уверен, сейчас бы катался от смеха, обхватив бока.

Арс ухмыльнулась; Хозяйка же застыла на месте и так покраснела, что это было заметно даже в тусклом свете свечи.

– Аа, это, ну, это было…

– Ха-ха-ха! Сегодня уже поздно, но я непременно тебя научу, как петь правильно. Всем ученикам-первогодкам приходится ее учить, хотят они того или нет. Меня даже заставляли петь на городской площади, – ностальгическим тоном произнесла Арс, продолжая собираться.

Хозяйка была так смущена, что у нее даже слезы на глазах выступили, однако в ее выражении лица я заметил и капельку счастья.

– А взамен, – сказала Арс, игриво подпихнув меня в бок ногой, – научи меня пастушеским песням.

Я вскочил на ноги и повернулся к Хозяйке. Ее лицо застыло, взгляд уперся в стену, где стоял пастуший посох.

Она вполне могла сказать, что посох просто нужен ей в дороге. Но Хозяйка повернулась обратно к Арс молча, не в силах разлепить дрожащие губы.

Первой, тонко улыбнувшись, заговорила Арс.

– Я узнала от Йохана. Его предки на много колен были ростовщиками, которых все ненавидели. И он о тебе серьезно беспокоился. Ой, не делай такое лицо.

Арс сделала несколько шагов к Хозяйке и прошептала ей прямо в ухо:

– Я вот подумала, может, и мне стоит взять в мужья ростовщика?

– !..

Надо сказать, я впечатлен, как много выражений лица способна сменить Хозяйка за столь короткий промежуток времени.

– Ладно, мне пора, – и Арс, довольно прищурив глаза, повернулась, чтобы уходить. – Песик, ты тоже прости за вчерашнее.

Мое имя Энек.

Я коротко гавкнул, чтобы намекнуть ей, и проводил ее взглядом.

Как только Арс вышла из комнаты, повисло молчание, нарушаемое лишь потрескиванием горящей свечи. Я снова повернулся к Хозяйке. Она безмолвно стояла, прижав руки к щекам, и выражение ее лица было непонятное.

Ей еще учиться и учиться, прежде чем она станет настоящим невозмутимым диаконом.

Я свернулся у Хозяйки в ногах. Она посмотрела на меня, не отнимая ладоней от щек.

– Она сказала «в мужья»?

Значит, вот что привело ее в замешательство? Я зевнул. Полагаю, это нормальная реакция здоровой человеческой девушки.

***

Владелица постоялого двора принесла вместе с завтраком потрепанное Священное писание.

Похоже, ночью Джузеппе проснулся и оставил сообщение. Чувствовал он себя неважно, но собирался встать во второй половине дня, а пока что написал на маленьком клочке ткани, какие молитвы Хозяйке предстояло выучить.

Если великолепный завтрак, которым мы наслаждались в предыдущий раз, был благодарностью за спасение Джузеппе, то сегодняшний завтрак, в который нам снова дали белый хлеб, был, видимо, благодарностью всего города за то, что Хозяйка согласилась прийти ему на помощь.

Я тоже получил свою долю, однако во время еды мне пришлось терпеть поддразнивания Хозяйки. Да, мне, в отличие от нее, не приходится ничего заучивать, но я ее поддерживаю и, уверен, делаю это хорошо. Слишком часто работу рыцаря считают легкой.

– …Посему Господь наш… – бормотала Хозяйка, заучивая молитву. Она сняла одну из сандалий и водила босой стопой по моей спине.

Когда она ошибалась, она цепляла меня за шерсть пальцами ноги и тянула; лишь полностью запомнив молитву, она вздыхала, тыкала меня в ребра и переходила к следующей.

Вода в озере лишь тогда прозрачна, когда оно достаточно глубоко, чтобы весь ил оседал на дно. Если это осчастливит Хозяйку, я готов принять на себя сколько угодно ила, однако хорошо бы мое благородное самопожертвование под столом подарило мне чью-нибудь похвалу.

Или хотя бы пусть она перестанет совать мне в ухо пальцы ноги. Лишь когда она так делала, я поднимал голову и тыкался ей в стопу холодным носом.

– …Озаренные… славою его. Ибо… ибо… ууу… – голос Хозяйки, старающейся вспомнить текст молитвы, звучал напряженно; мне это напомнило звуки, которые она издавала, наблюдая за окотом овец.

Когда она наконец вспомнила, то вдруг резко встала и закончила:

– Ибо на то есть воля Господа!

Остальное она продекламировала легко; похоже, она наконец выучила эту молитву.

Хозяйка довольно жестко прошлась ногой по моей спине. Я прекрасно знал, как хорошо она умеет сосредотачиваться, так что беспокоиться за нее – только время зря терять. Мы не можем говорить друг с другом, но я помню, как быстро она стала великолепной пастушкой. По сравнению с этим обычное заучивание молитв с листа – просто ерунда.

– Ууу… Я волновалась, хорошо ли запомнила первую часть, но… да. На самом деле это было не так уж трудно. Эй, Энек, ты слушаешь?

Хозяйка заглянула под стол, и я с неохотой выбрался оттуда.

Она погладила меня по голове и с редкой для себя удовлетворенной улыбкой сказала:

– А ты как думаешь, сможешь выучить пару словечек, а, Энек?

Я рыцарь, а рыцарям слова не нужны. Я отвернулся; Хозяйка рассмеялась в нос, как ребенок, гордый своими успехами, и продолжила трепать меня по голове. По-моему, она немножко издевалась.

Я подумал, не следует ли рассердиться, но, с другой стороны, я давно не видел ее такой беззаботной. Поэтому я великодушно вынес унижение без единой жалобы.

– О, да, сколько же сейчас времени?

Хотя ставни были открыты, в незнакомой комнате трудно определить время по вливающемуся в окно свету. Хозяйка встала из-за стола, подошла к окну, высунула голову и посмотрела на небо.

Видеть ее такой для меня было внове. Раньше, когда она смотрела на небо в городе, она делала это, лежа в устланной соломой овчарне среди крыс и кур, словно пораженная хворью.

Она смотрела на крошечное оконце под самой крышей овчарни, впускающее лишь крошечный лучик света, и по этому лучику пыталась определить время. На лице ее тогда было написано отчаяние, и смотреть на него мне было больно.

Насколько приятнее сейчас было видеть ее вот такой.

Должно быть, по улице прошел кто-то, кого она знала, – Хозяйка помахала из окна рукой.

– Нам надо поторопиться, Энек!

Я гавкнул и подошел к двери.

Хозяйка поспешно собралась; невольно ее взгляд упал на некий предмет.

Какое-то мгновение в ее лице отражались печаль, тоска и даже вина.

Из-за этого посоха Хозяйка пережила много ужасного. Но он же и помог ей добраться сюда.

Я обеспокоенно попятился от двери – но тут Хозяйка посмотрела на меня с чуть смущенной улыбкой.

Надо двигаться вперед. Для этого необходимо иногда что-то оставлять позади.

Когда приходит такое время, не нужно чувствовать печаль или вину, не нужно цепляться за старое.

Нужно лишь быть признательными.

Рука Хозяйки погладила меня по голове, и я еще раз гавкнул.

Хозяйка открыла дверь, и мы сделали первый шаг в большой неизведанный мир.

Обнаружено использование расширения AdBlock.


Викия — это свободный ресурс, который существует и развивается за счёт рекламы. Для блокирующих рекламу пользователей мы предоставляем модифицированную версию сайта.

Викия не будет доступна для последующих модификаций. Если вы желаете продолжать работать со страницей, то, пожалуйста, отключите расширение для блокировки рекламы.

Также на ФЭНДОМЕ

Случайная вики